Заказать третий номер

Просмотров: 1858
13 Апрель 2014 года

…там, в  глубине  каменных пещер-коммуналок,  на площадках вершилось священнодейство – свистели на разные голоса,  пылали  дивными  цветами золотые кухонные идолы, раз и навсегда утверждённые на изогнутых чёрных треногах в очерченных мелом квадратах – разъярённые примуса. Даже заходить туда было страшновато, в эти сырые подъезды 50-х, – с расколотыми ступеньками, с громадными, мерцающими из темных углов котами...

Запахи пелёнок, развешенных на перилах, опрелость суконной ветоши, брошенной у дверей вместо ковриков, мешались с запахами еды, керосина.  Да и ступить на саму площадку, было небезопасно. Ведь там готовилась Еда!

Запросто можно попасть  под  горячую руку шаманящих над кастрюлями. 

Военная голодуха еще сидела в людях – еда священна, как и место её приготовления.

Примостившись на  каменных  ступеньках у  шатучих перил, я мог сидеть здесь часами. Манил сюда не чужой кусок, своего как-никак хватало. Манило зрелище сверкающих огней, блеска и свиста туго накачиваемых примусов.  Забыв обо всем, смотрел я,  как огонь, рвущийся из конфорки, страстно  впивался в днище кастрюли,  поначалу стоически молчащей, но постепенно начинающей жалобно роптать, возмущаться, и, наконец, – закипать.

Это было зрелище первого порядка!

 

Хотя были в нашем дворе и другие, вполне достойные внимания.

Взять хотя бы этого – «Точуножиножницы» – регулярно навещавшего наш двор,  как и все окрестные дворы.

На ритуальный зазыв высыпали из подъездов дети,  взрослые,  домохозяйки – кто с чем. В колюще-режущих дефицита не ощущалось.  Любо-дорого было посмотреть как налегал плечом, всем корпусом раскачивал точильщик при помощи педалей и  приводных  ремней свою чудо-машину с вылетающими из-под шершавых кругов снопами то беленьких тонко-жалящих, то пышно-оранжевых искр.  

Вот они опять схлестнулись в единоборстве с металлом,  и опять – как всегда – одолевают его! Но точильщик, бесстрастный демиург с суровым лицом, ловко поворачивает лезвие, и вот уже укладывает его на новый,  более ласковый круг. Но и тот хищно нападает на металл, подъедая тончайший слой стальной кожицы. 

Металл раскален и сильно шипит, когда точильщик окунает его в воду. Теперь можно продемонстрировать качество и блеск, «пробуя» лезвие на своем  пожелтевшем ногте, виртуозным движением сняв с него почти волосяную спиральку.

И только потом вручается владельцу неузнаваемое  – «новенькое» –  орудие труда.

Закончив работу,  точильщик ослабляет ремни, укладывает защитные очки в суконную блузу и,  закинув станок на плечи, уплывает в  серенький  денёк. И голос его

всё дальше и глуше растворяется в чужих кварталах:

«Точуножино-о-жницы-и...»

 

Ярчайшим событием был цыганский десант. 

Цыганки-гадалки тогда еще не гнушались любого подаяния – куска хлеба, ношеных галош, сандалет, всегда  деликатно обёрнутых в газету, – подаяние не должно унижать.

А чаще это было как раз подаяние:  услугами ясновидящих  тогда  мало кто пользовался.

Но уж если пользовался, посмотреть было на что!

Ловко подоткнув бесчисленные юбки-парашюты,  прорицательница усаживалась за столик в дворовой беседке и ловкой рукой раскидывала колоду карт, которые под её «всевидящим» взглядом становились не картами – вестниками судьбы.

– Ты мне сказку, сказку давай! – как бы упреждала решившаяся на гадание конформистка, похитительница предстоящего.

И она её получала, добротную (с учетом очевидной реальности)  сказку, участливо рассказанную нараспев...

 

И совсем уж немыслима была жизнь без регулярных  визитов старьёвщика. Чаще всего им был пожилой солидный татарин с неизменной крючковатой палкой, которой он, допущенный к ящикам бельевого комода, ловко орудовал, сортируя нужное в одну сторону, ненужное в другую.

Годное укладывал в полотнятый мешок и,  прищурившись,  на глазок оценивал —  с молчаливого согласия хозяев. Торжественно расплачивался потертыми грошиками, которые выдавал аккуратно, не спеша, отсчитывая по одному.  Уходил с достоинством, вежливо распрощавшись с хозяевами…

 

А приезд великолепной ассенизаторской машины-полуторки  с овальной цистерной вместо кузова, с рифленым хоботом-шлангом для откачивания недр деревянного нужника?  О,  этот торжественный ее проезд через двор по дорожке,  усыпанной отработанным шлаком из кочегарки!

Медлительный взъезд на пологую горку,  где возвышался наш общественный «белый дом»,  густо крашеный гашеною известью! 

Он был восхитителен,  этот трубный клокочущий агрегат, и уже один только пролог к готовящемуся  представлению  сопровождался ликующим свистом и криками:

– Ур-р-а! Ганавозка приехала! Айда глядеть, робя!..

Зажимая носы, мчались на пригорок и окружали машину, дожидаясь прочистки голосовых ее связок и погружения хобота во тьму...

 

...ах бабушка, бабушка, почему у тебя не было примуса? Я знаю, керосинка не требует таких усилий и хлопот, как примус.  Примус – гордая птица. А керосинка – послушная домашняя курочка, подкормил с руки, и хлопочет сама по себе, горит ровненьким огоньком, горит,  и закипает на ней твоя кастрюлька, и варится еда – как раз к обеду поспеет.  

Отдраенная  песочком добела, оловянная,  совсем нестроптивая вещица. Даже чудовище-керогаз,  сменивший впоследствии керосинку,  мощный, гудящий, с резервуаром на отлете, с двумя конфорками, с более сложным устройством - и тот был сподручнее,  чем примус,  я понимаю... Но – Примус!..

Разве сравнить его с прокопченным керогазом? Его, восстающего из полумрака подъезда в золотых сияниях, в медных отблесках, в серебряно-синих, упругих фонтанах огня?  Он был опасен,  строптив. Он требовал тонкой прочистки иглой, наладки привередливой горелки с форсункой, подкручивания штуцером. Он требовал осторожного  набулькивания  керосина  из  большого бидона. 

Через приставную жестяную воронку керосин еще должен точно попасть в  узкую, с винтовою резьбой горловину бачка, затем маслянистую ту горловину следовало изолировать от огня,  крепко-накрепко завинтив медным колпачком, тщательно отереть мягкой тряпицей лоснящиеся бока,  и только тогда приступать к возжиганию.

При старых твоих глазах всё это не так уж и просто.  

 

Конечно, широкий бачок керогаза намного сподручней... Но главное, примус надо было туго накачивать.  При этом действовать аккуратно и решительно, точно шприцем, – накачивать  стальным  насосиком с конусовидной скользкой головкой.

Поначалу-то ничего,  поначалу насос мягко подымался и,  смазанный,  плавно входил в поршневой паз, даря радостное ощущение податливой тяжести, размеренности, лада.  Но раз за разом, в ритмичном нагнетании давление всё росло. Вот уже примус гудит, поухивает, в жёлтую лавину огня вплетаются голубоватые струйки,  они все гуще  и  гуще;  вот  уже  ровное  голубое  пламя темнеет, наливаясь,   как грозовая туча,  и,  точно разрешаясь от бремени, прозрачневеет, проясняется. 

Вот уже сухие,  жёсткого  накала  голубоватые вихри с  шипением  выползают на свет и вытесняют вяловатые охвостья добродушных огоньков.  Это уже не струйки,  это клешни – колючие, беспощадные, целенаправленные.  Им надо действовать, раскалять сковородки, чайники,  кастрюли… Им не до лирики. 

Время – деньги,  температура – страсть, предельный накал – цель!.. 

Но руки-то, бабушка, я ведь всё понимаю, им не под силу борьба со стихией...

Ах, какая жалость, какая жалость, бабушка!..

Не было у нас примуса.

 

Ну, разве можно сравнить все те дворовые представления со зрелищем, от которого я не мог оторваться,  вознесённый нездешним сиянием? Откуда меня, пристывшего к ступенькам чужого подъезда возвращали на землю чьи-нибудь «хозяйские» слова:

– А ты чего тут забыл?

– Коляна жду.

– А чего ждать? Дома он.

 

Дома так дома.  Ничего не остается, как только шмыгнуть в обитую клеенкой

дверь, спотыкаясь о ящики и велосипеды общей прихожей, освещённой

подслеповатой лампочкой. Попав из потёмок в Колькину клетушку, сразу не могу освоиться, жмурюсь от резко хлынувшего из окна света. Нехитрая, стандартная по тем временам обстановка.  У  стены дермантиновый диван с  высокой деревянной спинкой,  в которую неизвестно зачем вправлено узкое прямоугольное зеркальце, давно потускневшее и потрескавшееся.

У стены, напротив, простенькая железная койка с облупившейся краской, с шариками наверху спинки. 

Посреди комнаты круглый деревянный стол под  полосатой

клеёнкой, поверх которой – лоскутная салфетка.  Фанерный буфет со стопками тарелок и горками чашек в застекленном отделении. Тяжелая кадушка с неизменным фикусом – под окошком. Семейные фотографии на стене, и непременный, вечно вещающий, чёрный репродуктор.  Над столом,  почти задевая бахромой чайники, навис зеленый абажур...

 

Самого закадычного друга, Коляна, скрючившегося в неудобной позе на полу,  под этим столом, не сразу и нахожу. Он занят разбором старого будильника.  Из десятков колес,  пружинок, втулок, натасканных отовсюду, мой друг намеревался соорудить заводной автомобиль наподобие такого, как у соседского Борьки. Борьке-то автомобиль привез отец из самой Москвы!

Автомобиль – предмет зависти двора. Еще бы! Пружинящий шнур с коробкой управления позволял ему,  сверкавшему чёрным лаком «Зису», катить на мягких шинах во всех направлениях,  развивать любую скорость, натыкаясь легированным буфером на препятствия и плавно их обходя. 

Это была шикарная микромодель правительственного лимузина. 

Что и говорить – мечта, а не игрушка!

И вот,  Колян вообразил переплюнуть Борькино диво, создать из  обломков и всякой рухляди свое детище,  которое,  несмотря на все старания, так и не работало.  Он таскал со свалок,  из куч  металлолома  старые часы, граммофоны,  репродукторы, но…

Всё вертящееся, добросовестно смазанное, пригнанное им, наотрез отказывалось работать в новом режиме. Ничего не получалось, хоть лопни!

За этим занятием я теперь обычно и заставал Коляна…

 

Но если вдруг,  громыхая и дребезжа, во двор въезжала телега Китайца, мы немедленно бросали все и бежали,  на ходу  собирая  из зарослей полыни бутылки, загодя собранные по городским скверам. Мы неслись на великое торжище! 

Ведь Китаец не только скупал стеклотару. С  уморительным акцентом,   крикливый и тщедушный,  он вёл с нами настоящие торги, заключал, как теперь бы сказали,  бартерные сделки!

В его деревянной телеге, запряжённой вислоухой пегой лошадкой, стоял волшебный сундучок, обитый железом,  запертый на висячий замок. 

Поначалу Китаец скупал бутылки у взрослых – со скидкой в две-три копейки за сервис.

        Наступала наша очередь. Ключиком, висящим на цепочке у пояса, отмыкал он заветный сундучок и начиналась демонстрация. Узкие, желтовато поблескивающие глазки на сморщенном, как печёная  картошка, личике суживались еще  сильнее – это  были  уже  две крохотные лукавые щелочки. Встряхивая короткой седенькой косичкой,  он вздымал  над  нами  поочерёдно свои драгоценности, определяя стартовую цену:

– Тири бутилька!..

– Сесь бутилька!..

– Осемь бутилька!..

 

Чего тут только не было! –

Расписные глиняные свистульки в виде зверушек и птиц.

Лоскутные куколки для девчонок.

Целлулоидные шарики, чем-то утяжелённые изнутри, обёрнутые фольгой и перекрещенные двумя цветными полосками.  В одно из  перекрестий крепилась  резинка,  за счёт которой шарик становился в руке живым, послушным существом.  При лёгком покачивании вверх-вниз, постепенно достигал земли и,  спружиня,  взмывал уже над головой – весёлый полосатый тигрёнок.

Ну а если,  вытянув руку,  закружиться на месте –  всё  сильнее,

сильнее, сильнее – шарик мог изобразить в воздухе окружность диаметром до трех, до пяти метров!..

Но самым дорогим сокровищем, стоившим не три и не восемь бутылок, а, пожалуй, целую дюжину, да и то при удачной торговле, был калейдоскоп – картонная трубка, оклеенная плотной  бумагой с диковинными китайскими узорами. С обоих  концов  трубка  была  запечатана простыми стеклами, и там, между ними, таинственным образом – при малейшем повороте трубки – вершилось оптическое чудо!

Легко погромыхивали разноцветные осколки, перекатывались там,  внутри, передислоцировались меж собой,  но световой луч всё равно собирал их в фокус, да так, что корявые осколочки эти, при просмотре на свет, сливались в новый, никогда не повторяющийся, но всегда симметрично лучащийся узор...

         Одного только не было в том сундучке – игрушечного примуса. А ведь я подозревал, что были такие!

 

...новость мгновенно облетела двор:

В подвал, точнее в цокольный этаж под домом,  вселяют новых жильцов.

Подвал этот глухим лабиринтом протянулся под всем зданием. Когда-то здесь размещались купеческие склады.

Узкая лестница, чуть вбок от парадной,  вела под сводчатую арку к серокаменной  площадке-прихожей. Массивная деревянная дверь, обитая полосным железом, была навечно заперта кованым ржавым засовом.  А уж за эту дверь никому не удавалось  проникнуть.

Каких  только россказней не ходило про наш подвал и его обитателей – от «Чёрной ноги» до «Синей бороды».  

Гурьбою, теснясь вечерами  на  любимом месте дворовых посиделок – на тёплой приступочке кирпичной трубы, возносившейся над котельной, над домом, над кварталом,  теряясь в догадках,  отвергали мы все эти версии и сочиняли новые, все более захватывающие.

Но, что бы мы ни сочиняли, проникнуть дальше той  двери не удавалось никому. 

А  дверь была непростая.

И теперь – издалека – непонятно,  зачем были  встроены  в  неё  три толстенных круглых  стекла  вроде  иллюминаторов,  да еще и разных цветов: жёлтое, зелёное и красное?

Даже со свечкой, даже с фонариком-жучком невозможно было разглядеть сквозь эти стекла, что там, за дверью. Окна же, забранные решёткой,  выступающие во двор из бетонных ниш-углублений,  изнутри были плотно прикрыты фанерой.

Полнейший мрак!..

 

Но вот прибыла бригада, загрохотали отбойные молотки, завизжали дрели,  запахло карбидом. А после и цементом, и свежей штукатуркой… – Подвал стал обретать жилой вид.

По слухам, сюда въезжала семья начальника, потерпевшего крушение в суровом море,  в очередной партийной тряске.        

Правда,  не такое уж  непоправимое  крушение.

Просто из  высокого партийного кресла перепихнули в кресло исполкомовское, но из апартаментов цековских  попросили. И присмотрел он наш тёплый полуподвал. – Дом в хорошем районе, да и строение добротное, старой кладки.

Вскоре мы поняли кое-что ещё.

 

…пятитонка за  пятитонкой, борта которых ломились от скарба,  с утра стали поочерёдно вползать во двор.  Конечно,  двухкомнатным, однокомнатным нашим секциям не вместить было всех фигурных вавилонов:

Трофейное немецкое пианино светло-коричневого дерева с двумя  бронзовыми  канделябрами на шарнирах у бронзовой же подставки для нот.

Ослепительный трехстворчатый сервант с зеркальными дверцами. 

Шкафы и кровати карельской березы.

Чёрный раздвижной обеденный стол на мощных слоновьих ногах.

Стулья на гнутых ножках.

Кресло-качалка. 

Телевизор-комбайн.

Вешалки…

Раскидистые оленьи рога…

Тумбочки…

Люстры  с  подвесками…  

 

          Всё это едва протискивали в расширенный работягами дверной проём. 

И лишь когда исчезли в нём последние коробки  с барахлом, на  чёрном «Зиме» подкатили новые жильцы. Их было четверо. 

Сам хозяин – лысоватый полный блондин лет пятидесяти. Кроме барственной осанки, замедленных  жестов  и важной походки ничего замечательного в нём я не обнаружил.

– Хорош  гусь! – поглядывая вослед удаляющейся в подземелье фигуре, оценили его наши хозяйки, разом поблекнувшие в моих глазах жрицы огня.  Все они, к тому же, ни в какое сравнение не входили с выплывающей из машины новой нашей соседкой.

Ещё бы! – Золотая корона волос («крашеные!»  –  шипели  завистницы), чистый открытый лоб,  тёплые карие глаза,  излучавшие всепобеждающий свет. Матовой белизны кожа,  полные, конечно же, не знающие поденной работы руки, лёгкий подвижный стан,  плавная походка… Актриса и только! 

А имя, имя-то какое – Виктория Александровна…

Да она ещё и добрая оказалась – настоящая королева! Как хорошо она поговорила с нами,  с дворовой ребятнёй! – напевным,  грудным голосом спросила имена и пригласила в  гости на новогоднюю ёлку, выражая  полнейшую уверенность в том, что мы не только подружимся с ней, но и будем защитниками её дочерям, двум хорошеньким, как показалось, девочкам.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что девочки не такие уж и хорошенькие. Прыщавые они были. Белесые, серенькие, тихие мышки.

Одной лет шесть, другая чуть постарше. Русые косички заплетены «корзиночкой», слабоголосые, чистенькие,  застенчивые девочки.

Глаза, правда, были замечательные – тёплые,  лучистые,  как у матери.  Но это и всё, что досталось им от неё.

Откуда было знать,  что из таких-то гадких утёнышей вырастают подчас величавые, милые женщины и становятся с годами лучшими жёнами и  матерями, что из-за них,  глазастых тихонь и скромниц, насмерть бьются повзрослевшие парни?..

Ту,  что постарше, звали Верой, младшую Лилией. Поскольку тощая чернявая Нелька, дочка дворничихи из соседнего двора, нам уже надоела, мы с Коляном тут же,  не сговариваясь,  влюбились в Лилию. 

Старшая, Вера, оказалась отличной выдумщицей и болтушкой. Ох, и рассказики она загибала на тёплой трубе летними вечерами! Не то, что наши байки про уборную-мясорубку, про  пирожки с человеческими ногтями и прочие послевоенные ужасы.

Она распевала нам,  понижая голос, она ворковала про солнечные королевства принцесс и  принцев,   про голубые сады,  где пьют зелёный чай под золотою звездой, про страны вечного тепла и ясного света...

 

Но всё это позже, позже, в иные года. Потому что теперь стояла зима, и оставалась только неделя до Нового года,  на который мы впервые в жизни были заранее  приглашены. И старательно обхаживали нашу прыщавую принцессу, угождая, поддакивая.

А она тихо, но неуклонно гнула свою линию, и уже командовала нами, как хотела.

Впрочем, девочка была умненькая, и не просто отдавала распоряжения, а нежно и вкрадчиво подходила к нашим сердцам.  Вот  они  уже  распахнулись ей навстречу, вот мы уже готовы ко всему, вот мы уже сами страстно желаем того, о чём эта девочка лишь исподволь намекнула...

Что ни день, «принцесса» приоткрывала завесу, заставляя с ещё большим нетерпением ждать предстоящего праздника. С природной тонкостью и расчётом (чтоб хватило на каждый оставшийся денёк) она интриговала программой новогоднего Бала.

– Перво-наперво – телевизор!..

Этого мы еще не видали.  Слышать слышали, в кино видели эти скруглённые по бокам ящики  с  пучеглазыми  линзами.   И  вот теперь один из таких должен предстать перед нами воочью.

– Это раз. Это пока готовится стол...

– А что к столу?

– Ну, пирожные – лениво растягивала, видя наше нетерпение, девочка.

– Ну, лимонад...

– А какой? Я лично лучше всех люблю «Крем-соду»!..

– И «Крем-сода» будет,  и «Дюшес», и даже «Крюшон» – многозначительно

понизив голос, сообщала она...

 

Про этот самый густо-пенный лимонад «Крюшон» говорили,  что он хмельной, и детям наливать воздерживались. А тут, гляди-ка, – можно!

– И мороженое с вареньем.  И чай с конфетами «Белочка»,  и «Мишка  на севере», и «Мишка косолапый»...  – Много чего такого интересненького, застенчиво интимничая,  обещала она.

Про основное блюдо мы и не спрашивали. В магазинах тогда было всё – икра, мясо, рыба по доступным ценам. И хотя нечасто перепадала та же икра,  роскошествовали,  бывало, и мы. Причём, предпочтение отдавалось красной – она была так крупна, красива, зерниста! Точно смородина,  аккуратно снятая с куста,  тщательно очищенная от веточек и

соринок...

– Ну, а дальше?

– А дальше – Бал! То есть, танцы...

– Какие еще танцы? – ужасались мы с Коляном.

– Вокруг ёлки – успокаивала Лиля. Просто полька, хоровод вокруг ёлочки. Да вы не бойтесь, это же просто! Мама в два счёта научит…

– А потом?

– А потом – игры, загадки, викторины.

– Ну, это ладно, это сойдёт... А потом?

– А потом – загадочно улыбалась фея – потом лотерея с подарками...

 

Вот это да! – ухало сердце – что же это за дом? Что же это за подарки такие?

– А что, что? Назови хоть что-нибудь!..

И вот тут, в этом коронном пункте, царица была непреклонна:

– Доживёте – увидите. А то неинтересно.

– Ещё как интересно!  Ты чо? Ну скажи, жалко тебе, да? – Ещё продолжали мы  тянуть  жилы,  но,  убеждаясь,  что уста царицы немотствуют окончательно и бесповоротно, сдавались. И, жалковато отыгрываясь, сквалыжничали:

– А всем подарок достанется?

– Всем, конечно же, всем – милосердствовала Снегурочка – лотерея беспроигрышная…

– А сколько гостей будет?  А кого позовут? (кроме нас, естественно) – ревниво любопытствовали мы.

– А взрослые будут?

– Нет, взрослых не будет. Они соберутся в другой раз. Отдельно.

Ух ты!  Отдельно взрослые,  отдельно дети. У нас так всё в кучу,  в один присест. Да ещё после обеда обязательно выпрут в другую комнату… Или  на улицу...

– А кто из ребят будет?

– Из ребят?.. – Она задумчиво загибала пальцы – один, два, три...

Вот уже кончились пальцы одной руки...  Вот уже загнут восьмой, девятый, десятый... Куда,  куда столько?  Как можно? Зачем? Неужели хватит подарков? – ужасался я молча,

а вслух лишь предательски выдавил:

– Нелька будет?

– И Неля будет. Мама сказала, в первый раз пригласим всех ребят, посмотрим, кто умеет себя вести прилично, а кто нет.

Вот это да!  Это по-королевски. 

 

…обидно, правда, что старались зазря, обхаживали принцессу  впустую – позвали б и так. Но жалеть теперь поздно.

Да нам с Коляном,  честно говоря,  и жалеть-то было не о чем – игра в поддавки принята,   негласно одобрена,  и яблоко раздора,  нежно подброшенное судьбой, с каждым днем становилось всё соблазнительнее, всё слаще, – наливаясь, дозревая до своей окончательной полноты, до промысленного свыше исхода...

 

…свежо, празднично  пахнуло  мандаринами,  вынутыми из буфета, остро запахло ёлкой, оттаявшей в чулане и уже с самого утра, покуда я досыпал, вставленной в крестовину,  сооружённую из перевернутого табурета посреди комнаты. 

Теперь предстояло нарядить её с тонким, вечно непредсказуемым выбором,  с учетом зияний и выпуклостей кроны, её мутноватых, иззяблых глубин; нарядить хрупкими шарами,  витыми стеклянными сосульками,  морозно облитыми звёздами,  перевить канителью, пересыпать блёстками, увешать конфетами и грецкими орехами,  звонко обёрнутыми в золотую и серебряную фольгу – в общем, свершить весь тот волшебный, радостно-хлопотливый обряд, который ожидался каждый год с таким нетерпением, с предвкушением  чего-то неизмеримо большего, чем может дать любой, самый замечательный праздник на свете.

Каждый год ожидалось Чудо. 

      И оно не совсем обманывало, нет...

Оно мерцало в какие-то забвенные доли минут,  скрадывалось, и снова вспыхивало – вон там,  над зажжённой свечой,  внезапно озарившей  медленный  поворот стеклянного шара  в  густой  тёмной  хвое…  

Оно проскальзывало в незнакомо-праздничной улыбке старых знакомых,  весело и шумно отряхивающих снег у порога, в ласковом слове,  в обещании...

Но уплывало, обязательно уплывало куда-то в долгую морозную ночь…

Таяло золотыми отблесками на стене, весело-приглушёнными голосами  из соседней комнаты,  где всё ещё длился взрослый праздник, а тебе оставалась лишь узкая полоска света, яркая щелочка в двери, да и та всё мутнела, дробилась, гасла...

И только мраморно мерцавшие слоники на комоде всё продолжали  свой баснословный  поход  за  счастьем, семь бессонных (от мала до велика), путников, крутолобо бодающих тьму. А из тьмы выходил и, сгустясь над кроватью, окутывал мягкой паволокой Сон...

 

Наутро было уже не то. Чудо истончилось, иссякло, выдохлось. Оставалось доживать остатки праздника – колоть орехи, сосать конфеты...

А потом, через недельку-другую, виновато расставаться с ёлкой, чей постыдно желтеющий костяк ещё долго,  безмолвным укором,  чуть ли не до самой весны будет истлевать на  задворках в жалкой кучке таких же горемычных предвестниц Чуда.

Оставалось перекладывать ватой игрушки,  убирать в ящик, а  потом

снова ждать… Целых двенадцать месяцев дожидаться Нового года...

И вот он вновь наступил.

Ну, уж в этот-то раз всё будет не так, как бывало: в этот раз нас позвали на Бал! И Чудо не ускользнёт. Стоит только поосторожнее, повнимательнее выследить его...

Ёлка наша,  домашняя,  это, конечно, хорошо. Это просто замечательно.

Но как же медленно тянется день!

Двенадцать... Час... Два... Вот уже наряжена елка.  Вот мы уже пообедали. Я слоняюсь по дому. Я сдерживаю себя.

Я не выхожу на улицу, где сейчас так интересно. Я лишь смотрю из окошка. Там пацаны подманивают чужого голубя.  – Вот уже на снег, кружочком, рассыпали зерна. Вот уже доверчивый чужой сизарь вместе с нашими дворовыми голубями, заманившими его с поднебесья,  ходит по этому кругу, погуркивает, поклёвывает просо,  не замечая того, что хитрый пацан тихонько подкрался, распахнул полушубок и, выбрав момент, – коршуном падает на него!..

Молодчага!

Он накрыл его полою, зарылся в неё с головой, зарюхался в собственный полушубок. Нелепо елозя, покопошился в нём и, наконец, радостно крича, покатился по снегу с пойманным сизарём в руках!..

Ну, нет! Я с утра чисто вымыт, меня дожидается глаженая белая рубаха и чёрные – в диагоналевый рубчик – штаны. Мне нельзя кататься по снегу.

 

...дубовая дверь отворилась. Вот они, иллюминаторы. Они густо

замазаны краской. Это подводное царство давно затонуло, нечего в него

заглядывать попусту – так, видать, рассудил домуправ, и однажды замазал оконца.

Да и нет там ничего,  кроме огромного никчемного подвала...

Как бы ни так!

Теперь это не подвал,  теперь это чертог, сверкающий изумрудными, рубиновыми, золотыми огнями!..

 

– Заходите,  заходите, мальчики, с Новым вас годом, с новым счастьем, – приветствовала королева Виктория, – хотя счастье в ваши годы (она притворно вздохнула) это каждый ваш божий денёчек...

Она была  великолепна  в чёрном бархатном платье с открытой грудью, на которой полыхали переливчатые  каменья,  нанизанные  столь  прозрачной нитью, что  если  б не золотой замочек,  порою взблескивавший на шее сзади при взмахе волнистых кудрей, было б загадкой, как они, при ходьбе перекатываясь по высокой груди,  не соскальзывают дальше, за чёрную каемку платья, в глубокий вырез, в безвестную глубь...

– Алмазы! – Восхищённо шепнул Колян. Кудри, сиявшей лавиной спадавшие на плечи,  были слегка скреплены на затылке круглой серебряной  брошью-заколкой с голубым камнем в середине. Брошь, подсобрав волосы, точно просеивала их через себя, ровно распускала по плечам и спине...

Недоставало только короны.

 

А корона ждала. Она горела на серванте, поджидая своей владелицы.

Это была корона королевы Бала,  которую предстояло избрать. Посреди огромной залы возвышалась ель.  Не ёлка, а целая ель, упиравшаяся в высокий потолок серебряной звездой на макушке.  Под елью в пуховых, ватных облаках стоял Дед-Мороз,  чуть не с меня ростом – марлевый мешок с подарками на одной руке,  а перевитый красной ленточкой посох – в другой.   Румяный, седенький, лукаво-улыбчатый зимовик. 

А рядом Снегурочка, девочка-снежинка в голубой белозвёздчатой короне. Недалеко от ёлки, ближе к стене, вытянулся раздвижной стол с накрахмаленной скатертью, уставленный приборами, бокалами, разноцветными графинами.

А в самом центре стола – серебряное ведёрко с ушками по бокам,  где вместо бутыли шампанского во льду (как на знаменитой картинке в книге о вкусной и здоровой пище) горкой громоздились конфеты.

– Итак,  все собрались,  выбираем королеву Бала! – Громко, с лихостью заправского массовика воскликнула Виктория Александровна,  и  захлопала  в ладоши. Её поддержал, барственно рукоплеща, в меру улыбчивый супруг, неизвестно откуда возникший и вдруг оказавшийся рядом со своей  ненаглядной.  Мы, оробевшие,  молчали.

Как себя следует вести, что требуется предпринять в этом случае?  Кричать ура,  кажется,  не к  месту. Высунуться  первым, схватить корону и поскорее напялить её на Лилю? (Что королевой бала выберут её,  сомнений у меня не было)  – Тоже выйдет не очень-то ловко.  

Надо вести себя прилично – уговаривал я себя весь день. А вот как это – прилично? Ну, вот хотя бы в данной,  конкретной ситуации?

Тайный огонек, всколыхнувшись из тёмных глубин, заныл и медленно зашатался в сердце, точно слегка подкачали его тяжкой, тягучей, чужой мне волей.

Первые сомнения-страхи закрались в меня: зачем я спустился сюда из дневного, ясного мира? Я ведь ничего такого не знаю, я могу запросто оконфузиться и, может быть,  совсем не Чудо ожидает здесь,  а одна глухая надсада? 

 

Но надо крепиться. Надо выждать, продержаться ещё немного,  и кто-нибудь  не вынесет тишины, закричит, захлопает, и всё разрешится само собой... И – закричали, и захлопали невпопад наши дворняжки, наша простодушная братия.

И  Виктория Александровна сняла с серванта лучистую корону,  вырезанную из плотной золотой фольги,  и поднесла её к Лиле... Или к Вере...  Она вопрошающе,  весело поглядывала на публику: кому,  мол, больше подходит? И всё же остановилась на младшенькой. 

Сразу стало легко и празднично. –

Выбор сделан,  королева назначена,  Бал продолжается. И хотя огонек, так сосуще вспыхнувший в сердце, угас не совсем, на него теперь можно не обращать внимания,   с ним уже можно жить, гром и сверкание Бала затмили его.

 

…мы приплясывали,  неловко схватившись за руки, хороводили вокруг ёлки, пытались подпевать хозяйке хваленую польку:

 

«Встаньте, дети, встаньте в круг,

Встаньте в круг, встаньте в круг,

Ты мой друг и я твой друг,

Старый верный друг...»

 

Мы отгадывали загадки. – Вера была здесь главная мастерица.

Играли в испорченный телефон, в жмурки. Руководила всем, конечно же, королева Бала – Лиля. Она могла, например, топнуть ножкой и закричать:

– Всё! Теперь – фанты.

И мы подчинялись.

Или:

– Мама, убери музыку, сейчас мультфильм по телевизору.

И мама послушно исполняла приказание – легко  протанцевав  через  залу к патефону на тумбочке в углу,  грациозно снимала пластинку, укладывала её в коробку с такими же тяжёленькими, глянцево-чёрными кругами, и шла включать телевизор.

         Она была довольна всем – жизнью,  праздником,  дочерьми… 

 

А то, что супруга её, куда-то незаметно удалившегося ещё в самом начале, постигли теперь неприятности по службе,  казалось,  и не занимало её вовсе – всё наладится, всё будет хорошо. Вот как сейчас. Ведь лучше и быть не может! – Говорила она всем своим видом, настроением. Лёгкая, светлая, замечательная женщина!

Такую и вправду минует любая беда.

Такой к лицу удача,  роскошь, блеск!..

 

А вот с телевизором вышла заминка. Теперь вторая по счёту.  Нужно  было рассаживаться перед экраном, я замешкался. Стулья оказались заняты…

Уже прыгал по экрану большеротый лягушонок, перескакивал с кочки на кочку,  с лопуха на лопух, о чём-то лопотал с одуванчиком,  переквакивался человеческим языком с лягушатами – все уставились на экран,  и я не нашел ничего лучше, чем протиснуться в первый ряд и просто сесть на полу, почти вплотную к телевизору.

Не успел я толком устроиться, как плечо мое тронула теплая рука, 

и приглушённый повелительный голос подземной богини заставил вскочить.

– Мальчик, так можно глаза испортить, слишком близко к экрану... Да и брючки помнёшь. Пойдем, я принесу тебе стул...

Это «мальчик»  нехорошо  отозвалось во мне – она ведь знает имя,  она

ведь так внимательно со мной познакомилась,  долго смотрела в глаза, оглаживала курточку, и вот тебе на – «мальчик»!

Ну ладно, в комнате темно, наверное, не разглядела – успокаивал я себя,  но огонёк-то, огонёк, задремавший, было,  в  глубине  сердца,   тревожно вскинулся вновь. 

Зрелище было смазано. Что мог я разглядеть,  корчась на кончике стула, томясь и дожидаясь конца своего первого в жизни мультфильма? Ровным счётом ничего. Кто-то опять размеренно,  тяжко подкачивал сосущий сердце огонёк.

«Зачем, зачем я попал сюда,   меня здесь не любят,  сюда больше не позовут,  да и не пойду совсем! – Изводился я,  сознавая,  впрочем,  несправедливость и зряшность обиды.  – Вот дождусь раздачи подарков,  посмотрю на них и уйду, даже за стол не сяду...»

Я лукавил сам с собой,  а огонёк всё раскручивался тонким буравчиком, свербил, поклёвывал сердце. И только свет, наконец озаривший залу, приглушил его вновь.

 

– Теперь – прятки! – Закричала королева.

И я  не посмел уйти. 

Вот уж где представлялась возможность осмотреть таинственный подвал!..

Кому голить?

Конечно, могла назначить сама королева. Но она проявила великодушие, 

предложив сестре избрать голящего по считалке. Как это и водилось у нас.

Считалка была особенная. Не какая-нибудь там «Ехала машина тёмным лесом...»,  «На золотом крыльце сидели...», «Вышел месяц из тумана»,  а совсем другая. Выстроив нас в кружок, Вера затараторила, отбивая пальцем ритм и тыча им на каждом слоге в очередного из нас:

 

«Аш-тар-дар-ми,

Пики-пики-дар-ми,

У-у-ри-та-та,

Аш-тар-да!..» –

 

Выпало на меня.  Хоть здесь повезло!  Почему-то росла уверенность,  что мы

здесь в первый и в последний раз. Больше не позовут.

– Считалка иностранная? – Спросил кто-то из наших.

– Почему  иностранная?  Татарская – ответила Вера – подруга научила в

старом доме... Она посомневалась и добавила зачем-то:

– Все равно,  для пряток она действительна,  здесь всё по-честному...

Ну, по-честному так по-честному.  Я отвернулся к стене и закрыл  глаза.

Досчитав до сорока,  не спеша двинулся на осмотр...

Можно законно забрести в любой уголок,  забраться в кладовку,  в любую из комнат, и никто не погонит.

Та-ак... Вначале стоит пройти до конца коридора, чтобы определиться в размерах жилища. В доме четыре подъезда. Неужели подвал растянут чуть ли не на квартал?.. Я гадал, пробираясь в подземелье, и вдруг, наткнувшись

на глухую тёплую стену, сообразил – под домом ведь кочегарка, она занимает едва ли не половину здания!..  Что ж, пора сворачивать.

Шкафы и вешалки не очень интересовали,  хотя там наверняка кто-то прятался.  Интересны  были изгибы лабиринта, его рукава и зарукавья. Но, увы, все комнаты были заперты.  И только из одной глуховато  доносились  взволнованные голоса.

Я  тихо отворил дверь,  замер в проёме,  и сквозь сизоватый воздух разглядел чудную картинку: облокотясь на блестящий, манерно выгнутый чёрный буфет, сама вся в чёрном, раскрасневшаяся хозяйка, державшая на отлёте дымящуюся сигарету,  что-то отрывисто выкрикивала через весь кабинет,  уставленный книгами,  мужу. Тот, съёжившись, запахнувшись пледом, возлежал в кресле-качалке у письменного стола.  На столе одиноко сияла бутылка  коньяка и узкогорлая рюмка. Коньяк был опорожнен наполовину.

 

– Тряпка!.. Ничтожество!.. – Было последнее, что я услышал. Сам хозяин, вдруг разглядев меня сквозь дым, с отвращением вздрогнул и резко изменился в лице.  Из растерянного и  виноватого  мгновенно  стал  решительным, злобным.

– Кто такой?.. Вон отсюда! – загремел он, возносясь и поднимая себя до властных высот. А она, золотая Виктория, ещё более властно перебила злодея и вновь загнала его в куколь:

– Не смей орать на ребёнка, пугало чёртово!.. Он в гостях у твоих детей!..

Она загасила сигарету, оправила сбившуюся прическу, быстро подошла ко мне и повела в зал.

– Не обращай внимания,  мальчик... Такое случается в жизни. Дядя болен, у него расстроены нервы.  Это всё я виновата,  забыла закрыть дверь... Но ведь и ты,  маленький проказник,  чересчур любопытен,  не так ли? – она уже приходила в себя, пыталась настроиться на прежний тон.

- Мы играли в прятки... – Оглушённый, я ничего не мог добавить.

- В прятки? Ну и хорошо. Поиграли и будет... Вера! Лиля! – Она захлопала в ладоши – игра окончена!  К столу, к столу! Сейчас отведаем рождественского гуся...  Ты ведь любишь гуся,  запечённого в яблоках?  – спросила почему-то меня. Да так строго и требовательно спросила, что я в ответ только брякнул:

– А какого рождественского – божьего или солнечного?

– Что-что?  Оторопела Виктория – ну-ка,  объясни сейчас же,  что ты имеешь в виду?

И я путано,  сбивчиво стал объяснять,  что бабушкин Бог родился в новогодье, а другие взрослые говорят,  что это рождается солнце… А какой гусь, я не знаю, я гуся вообще никогда не ел, и ничего не знаю...

Видимо, слёзы  готовы  были навернуться у меня на глазах,  потому что она, умница, ласково погладила  по голове и успокоила:

– Ну, ничего,  ничего,  вот сегодня и попробуешь. Вы будете есть гуся, пить лимонад, веселиться, а я поиграю вам на пианино. Договорились?..

И, ещё  раз  внимательно заглянув мне в глаза, отправилась доставать ноты.

Она развернула бронзовые подсвечники на шарнирах, пристроила их поудобнее к нотам.  Потом зажгла свечи,  погасила люстру и заиграла...

Музыка была знакомая,  красивая. И теперь уже музыка загасила тот сосущий огонёк, который кто-то незримый нет-нет да подкручивал,  подкачивал в сердце.  Всё

было хорошо, и все же...

Не так я себе представлял этот день.

 

Я ощущал себя точно в пещере, где на каждом углу подстерегает новое коварство. Было всё: блеск, музыка, праздник. Не было лишь одного – лёгкости. Не было той естественности, в  состоянии  которой  единственно и возможно истинное веселье...

 

Ну вот,  теперь гусь.  А как с ним управиться,  как его правильно есть? – Я уже боялся всего,  всюду чудился подвох. Видать, и впрямь, – «Пуганый какаду баобаба боится»,  как приговаривал  соседский  Сенька-стиляга, щеголявший в неизменной кепке-белянке,  с вечной папиросой в златокованных фиксах...

Да что я буду церемониться! – Разозлился я вдруг на себя – возьму

сам. Чего дожидаться? И в приливе отчаянной смелости потянулся к большущему фарфоровому блюду в центре стола,  где, нарезанный на кусочки, соблазнительно и  совершенно  бесполезно дымился гусь... 

И вдруг – толчок,  другой, третий – огонь,  перед тем,  как полыхнуть,  испуганно затаился.  Забился вглубь...

 

– Мальчик! – раздалось из-за спины (я и не расслышал как смолкла музыка), бедный мой,  хороший мой мальчик, ну нельзя же руками брать пищу. Я всем поставила приборы.  Вот вилка... Нет, давай я тебе положу сама... Вот так, кушай теперь на здоровье...  И тебе, Нелечка... И тебе, Коля... А мои девочки сами возьмут. Ну, командуй, Лиля, ты же у нас королева!..

Какого же ты чёрта раньше молчала! – взбесился я уже всерьез – только сюсюкала  «Садитесь,  угощайтесь...» А сама всё на пианино  поигрывает!..

Да что же это такое?  Куда ни глянь,  всюду подвох.  Да-да, на чердаке, на голубятне – подвох.  Там надо обмануть, хитростью заманить чужака. Во дворе, в играх подвох.  Эти вечные прятки, жмурки – кто изловчится, кто лучше обманет, тот и в выигрыше.  А здесь,  в подвале, и того хуже. Всё горит, сверкает, а за всем этим блеском один подлог и сплошное коварство.

Куда, куда деваться? Поскорей бы всё кончилось!..

Но стол был обилен, тон задавали хозяйки.

Ели неторопливо, со вкусом,  с разговорчиками... Кусок застревал у меня в горле, и я был просто счастлив, когда Лиля, наконец, торжественно объявила:

– А теперь – лотерея!

– Да-да,  разыграете подарки,  поедите мороженое, попьёте чай, и по домам. А то родители забеспокоятся...  – Голос Виктории был уже не такой праздничный. Слегка потухший,  усталый. Но всё же ещё задорно бодрящийся!..

 

          Она  подошла  к  ёлке,  отняла у Деда-Мороза его марлевый мешок и

стала выставлять подарки прямо под ёлку...

Сердце моё чуть не разорвалось,  когда я увидел свой, только свой, мгновенно ослепивший меня из-под хвойной лапки подарок. Он один смотрел на меня. Ни на кого больше он просто не имел права смотреть. Не то чтобы принадлежать кому-то, смотреть не имел права! 

Хотя это был и не самый дорогой подарок в том затейном мешочке. – Вот уже встала под еловую лапку форсистая кукла-венгерка в тончайшем кружевном сарафане. Вот легли на коричневую половицу блестящие ручные часики – почти настоящие. Вот, слегка  прокатившись по полу,  замерла на месте машина – мечта Коляна!   Копия Борькиного лимузина!..  Чуть-чуть разве поменьше,  да без ручного управления,  но такая же, с открытым верхом, с откидной в гармошку кожаной крышей – тот же правительственный  «Зис»!  

И  я  видел,  как встрепенулся Колян,  подмигнул мне,  гузкой выпятил губы и показал большим пальцем – во! Вот посыпались, полились ленты, колечки, серёжки... Это уже не существовало для меня. 

Ведь там, под пушистой ёлочной лапкой, поджидал меня Он, священный скарабей, в клешнях воздевший солнце, золотой пылающий жертвенник на  чёрной треноге,  почти настоящий (раз в пять всего поменьше настоящего) – Примус!  Игрушечный примус, о котором я столько мечтал.

Нет, я не мог уйти,  как вознамерился.  Просто посмотреть подарки и уйти.  Этот примус принадлежит мне,  и завладеть им нужно во что бы то ни стало!.. 

Но зачем лотерея? Ведь и так ясно, что кукла – Нельке, машина – Коляну, мне – примус... Да и остальные разберутся. Так нет же, им ещё лотерея нужна!..

Решив подстраховаться,  я пошептался и условился с Коляном – если машина мне,  а ему примус, меняемся. Колян был согласен. Ещё бы не согласен!

 

И вот началось.

 

– Кому? – Выкрикивала Королева Бала, стоя к нам спиной и поднимая над собой одну из игрушек.

– Борису – отвечала Вера,  стоявшая на пороге зала,  так же отвернувшись от всех.

И вручались Борьке игрушечные часы.

– Кому? – Продолжался разбор.

– Иннокентию.  – И «Нелькина» кукла никчемно уходила в Кешкины лапы.

Впрочем, по обоюдному согласию был дозволен обмен,  который свершался  тут же, как  правило, благополучно...

И вот засверкал в королевских перстах Примус!

Я стоял совсем рядом и мог, наконец-то, с толком его разглядеть. Где они раздобыли это чудо?  В наших магазинах таких не было. Привёз, поди, из столицы большой начальник,  заботливый папа.  А может, из самой заграницы, откуда-нибудь из Германии?..  Он был точная копия настоящего.

Такая же чёрная жукообразная тренога обхватывала золотое тельце.  Та же, только уменьшенная, конфорочка.  Форсунка. Крохотный насосик. Крышечка для заливки керосина...

А может,  он ещё  и  работает,   как  настоящий? От  такого предположения у меня аж дух захватило...

Но – примус уплыл к Коляну.

А его лимузин – ко мне. 

 

Не зря мы предусмотрели такой оборот событий, именно он и вывернулся из таинственных хором его величества Случая.

Конечно, лучше было б получить мой примусок по закону.  Из рук,  так сказать, самой судьбы...

Машина мне тоже,  честно говоря,  нравилась.  Но и на секунду не возникло сомнения в единственно возможном, единственно праведном церемониале обмена.

– Давай! – Подрагивая от затаённого счастья, с  некоторой даже важностью и снисходительностью (машинка-то, мол, подороже будет, ну да уж ладно, уговор есть уговор) вымолвил я и протянул Коляну его лимузин.

– Сейчас-сейчас – отвечал Колян.  А сам как-то неестественно, как-то подозрительно медлил.

– Сейчас, только поиграюсь маленько...

 

Он не глядел на меня!

 

Он боялся взглянуть мне в глаза, где, подкачиваемое яростными толчками, раздражённо томившееся пламя уже начинало свой роковой, свой неотвратимый разбег.

– Чего играть? Нечего играть... Я потом дам поиграть… Бери свою машину, и всё. Мы же договорились...

Но Колян,  сосредоточенно склонивши на грудь бедовую свою головёнку, только сопел и накачивал,  накачивал,  любуясь насосиком,  примус. Примус, похоже, действовал  как настоящий,  хорошо смазанный рабочий инструмент...

Тем хуже было для Коляна! 

 

Чем настойчивей я уговаривал, тем дороже, милей становился для него мой – Мой! – Примус.  Искры ненависти уже готовы были выхлестнуться из меня. Я, сатанея,  вдруг разом припомнил все его мелкие подляны. Память  услужливо  развернула передо мной целую их череду. 

Здесь было и обжуливание с пальчиками – почти невинная, но конфузная подмена «левушков» на «правушки». 

И неудавшаяся кража знаменитой на весь двор австралийской – треугольной!  – почтовой марки.

И сокрытие двух порожних бутылок из общей казны... 

И ещё много, много чего такого выплыло из сумеречных недр нашей долгой,  нашей великой дружбы…

Конечно,  грешен бывал и я. Но разве память хранит дурное в нашей собственной биографии? Нет, она старательно отсеивает такую мелочь и оставляет крупные, неизгладимые буераки чужой низости.

Ядовитая стрелка её, напряжённо подрагивая, нацелилась прямо в чёрное сердце Коляна... 

А последнее время?

О, только теперь я вспомнил и отчётливо понял все эти низкопоклонские штучки, все эти заискивания перед Лилей, когда он, дружище мой верный, чересчур уж усердно старался меня обойти, да ещё и выставить в самом невыгодном свете.  И вот, наконец, предел. И вот он, апофеоз!..

 

Но ведь мы же договорились,  договорились! Ведь он мечтал о такой машине, а примус – ха! – что ему примус?  У них в коридоре есть свой, настоящий. Они каждый день готовят на нём еду, и мать ещё заставляет Кольку драить его до ясного блеска.  Он же ему надоел,  этот примус, он же ему портил жизнь! А теперь?.. 

Ах ты, злодей! – задохнулся я.

В глазах у меня помутилось и сдавленным голосом я завыл:

– Отда-ай!..

Колян опасливо отшатнулся. Но лишь крепче прижал к себе безделушку.

– Отдай, гад, моё-о!.. – Уже во весь голос заревел я.  Шум в зале

смолк. Дети испуганно замерли. 

Виктория Александровна всплеснула руками и возмущённо заахала:

– Ах, Боже мой, этот мальчик совсем не умеет себя вести... Этот мальчик совершенно... отвратительно воспитан... Коля, ну отдай ты ему игрушку, будь же хоть ты благоразумен... Ах, и ты такой же упрямец?! – воскликнула она, видя, что Колян только крепче прижимает к себе примус и медленно пятится к стене, – воскликнула так высокодраматически, словно бы отказывалась поверить в саму возможность столь оголтелого отстаивания мизерных прав человека…

– Ну, раз так... Лиля! Вера! Больше мы этих детей никогда не пригласим к себе, правда?.. Правду я говорю?..

Но зря она вопрошала. 

 

И Лиля, и Вера, и все остальные оцепенело следили за дикой корридой,  которая  разворачивалась в раззолоченной зале.

Огонь достиг своей полноты – налился, остервенел. И я, уже почти не владея собой, затрубил напоследок:

– Отдай, гад, убью-у!.. – и, запустив в стену дрянным лимузином, изо всех сил ринулся на Коляна. Мы сцепились. 

Мы, хрипя и воя,  покатились  по мягкому ковру, выкатились на голые половицы, закатились под ёлку, отпихнув румяного старикашку с голубенькой девчонкой, сотрясая блестящий, изумлённо ахнувший и жалобно зазвеневший ствол.

– Убью-у, – выл я из последних силушек, – отдай, гад, – захлебываясь, задыхаясь, выхрипывал я и твердил, как сумасшедший, только одно,  уже потерявшее своё человеческое значение слово, – убью, убью, убью-у!..

 

И... – убил!

 

Я впился в его глотку трясущимися, окостеневшими от ненависти клешнями, и убил его, моего друга Коляна…

Он лежал недвижный, расцарапанный… А я, нависая над ним,  дрожал, и кровь из моего разбитого носа капала на его белую хлопчатую рубашонку.  А он лежал и молчал,  откинув набок голову  со страшно закатившимися белками...

Что творилось в доме! 

Виктория – королева!  – носилась по залу,  как фурия. Следа не осталось от былого величия. Она визжала, требовала милицию, родителей,  скорую помощь. Она подбегала ко мне, пинала в бок своей остренькой бархатной туфелькой. 

Но боли я не ощущал. 

Я ничего не видел, кроме мертвенно-бледного лица Коляна,  распростёртого на полу,  в подвале, под елью. И только когда меня выводили, точнее, выталкивали всей толпою из залы, успел разглядеть под столом растоптанный, изувеченный и уже совсем далёкий от меня примус – огненное божество, задохнувшееся под землёй...

...в жару, в полубреду, поднимаясь по лестнице, подталкиваемый в спину чьими-то услужливыми кулачками, я всё ещё слышал вопли золотоглавой Эвмениды, – перекошенной страхом Эринии, метавшейся на чёрных крылах под сводами своего подземелья..........…………………………………..................................…..........

..............................................................……………………………………………...........

…………………………………………………………………………………………….    

………….......А потом мы пошли в первый класс……………………………………….. 

…………………………………………………………………………………………….

……………...А потом мы окончили школу..................................................................................

……………………………………………………………………………………………. 

 

И редко-редко теперь, случайно  повстречавшись на бегу,  вздыхаем – хорошо бы собраться, посидеть, вспомнить детство.  А про себя знаем – оно мертво. Оно погибло там, во дворе, мягко обволокнутое янтарными наплывами лет.  Оно светится там вечерними окнами.  Оно мерцает в тёмных подъездах уже мёртвое,  уже бессмертное – драгоценная мошка в янтаре... 

А жизнь пыхтит себе, пыхтит, раздувает меха, и уже иные искры,  иного накала огни ослепляют всех нас… – Жизнь жива огоньком, как уж тут ни крути...

 

А примуса у меня как не было, так и нет. Провели газ, и медный этот, допотопный инструмент стал  вроде как ни к чему.

Потом исчез, почти исчез из ларьков керосин. Пошли перебои с газом, и вновь забрезжила насущная необходимость в этих верных, независимых – от тепло- и прочих централей – в этих домашних, пышущих пламенем жучках... 

Увы! Когда я купил, наконец, по случаю бидон керосина для дачи,  оказалось, что в продаже нет не только керогазов, которым отдавалось теперь явное предпочтение, но и древних примусов...

В завалящем «хозмаге» я всё-таки набрел на его следок. Примус, можно сказать, был у меня в руках!  Я видел его через витрину!.. 

Но время попалось обеденное, и когда через час я вернулся,  кто-то увел его у меня буквально из-под носа.

– Последний экземпляр, только что забрали – равнодушно ответствовал горбоносый продавец, глядя мимо меня, сквозь засиженную мухами витрину, куда-то далеко-далеко, вдоль пыльной улицы, пропахшей бензином и гарью, уводящей сквозь пригород в горы...

 

Но кому он опять понадобился, мой примус, мой потускневший истукан? Кто позарился на него в болотном погребе города, в убийственном заколдованном круге? 

Кто опять решился пойти на этот блуждающий, страшный огонь?..    

 


 
Мария Купчинова. "Подобно тому, как произрастают фиалки..."
НАТАЛИЯ СЕРГЕЕВА. "ЗА ТЕБЯ!"
Лауреаты литературного конкурса "Живые души": ОЛЬГА ВИХАРЕВА
ИЛЬЯ ЛУДАНОВ. ЗВЕРИНОЙ ТРОПОЙ
ОКСАНА СИЛАЕВА. РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ИСТОРИЯ
ЕВГЕНИЯ ДЕРИЗЕМЛЯ. НЕВЕРОЯТНОЕ ОГРАБЛЕНИЕ
Все публикации
Ирина Митрофанова

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 11:59:37

Здравствуйте, Вячеслав! Шокировало. Честно сказать, я когда увидела название рассказа и начала его читать, подумала, что это не в прямом смысле убийство-то. Оказалось, что в прямом. Написано в традиционной, неспешной манере, с характерными подробностями, отражающими время. Всё это похвально, автор профессионал. Но конец... Понятно, что шестилетнего ребенка не посадят, он уголовной ответственности не несет, но от этого убийство не перестает быть убийством, это же даже не несчастный случай, это именно убийство, и нездоровая атмосфера, царящая в семье подружек героя, не оправдание. Ну и что, мало ли проблемных семей... Этот ребенок психически болен, да еще и название само "Моё первое убийство", значит, можно предположить, что было и второе, и третье...
Наталья Баева

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 15:09:57

Ира, да Бог с тобой!))) Прочитай еще внимательно концовку. Убийство - это подразумевается убийство детской дружбы! Конечно, герой рассказа придушил пацаненка не на шутку, но ведь потом "пошли в первый класс". "А потом окончили школу" и т.д. Рассказ о том, как приступ ярости (а ярость от чего? от нищеты, от голода, от обостренного чувства несправедливости, от слишком раннего взросления) может не только репутацию подмочить, но и просто осадочек оставить на всю жизнь. Ну, а не придушил бы товарища до полусмерти? Да разве остались бы ребята друзьями? После того, что тот, другой, слово свое не сдержал? Я так не думаю.
Проза просто потрясающая. Ира, я, конечно, понимаю, что ты тоже "профессионал", но все-таки Вячеслав Киктенко - серьезный состоявшийся писатель, и не нам с тобой говорить ему что-то в духе "это похвально":)
Ирина Митрофанова

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 15:59:06

Не совсем понятно. "А потом мы пошли в первый класс" - можно считать, что вся эта компания, что была на празднике, пошла в первый класс, и потом само название, о нем же помнишь, когда читаешь. Да и все равно есть какое-то психопатологическое веяние, не убил, так мог убить, одно дело синяков и шишек друг другу наставить, что вообще нормально между мальчишками в определенном возрасте, а другое - вцепиться и начать душить. А если они потом остались друзьями, значит, никакого "убийства дружбы" не произошло, был позыв к убийству. И семья героя-то достаточно благополучна по тем временам, и питались они нормально, и праздники справляли, да он ощущал эту память о голоде и нищете, когда наблюдал за соседями, которые готовят еду, но у него-то самого было до этого нормальное детство, да, без детских балов, как у большинства его товарищей, но никаких трагедий он не переживал. Не знаю, как говорится, отдаю должное, заслуг автора ни в коей мере умалить не хочу, но мне это произведение не по душе. Пусть еще кто-нибудь выскажется, может, я в чем-то и неправа.
Сергей Ерофеевский

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 17:25:01

Здравствуйте, Наташа! Состоявшийся писатель - писатель, которого читают. После прочтения - обсуждают. Думают. Делают выводы. Я не разделяю Вашего восхищения. И Шукшин сомневался. И Чехов. И Булгаков. И Высшего литературного образования вышеперечисленные писатели не имели. А Довлатов так вообще - неудачник, отчисленный из института. И Ирина прежде всего читатель. Заметьте, вдумчивый читатель.
Галина Мальцева-Маркус

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 17:37:17

сейчас пойду читать рассказ - стало интересно... пока прочитала только ленту. Да, а кто правда и как определяет признаки состоятельности писателя? Где эта небесная печать ставится? Мне кажется, это вообще только время может определить.
Галина Мальцева-Маркус

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 17:59:43

прочитала. Рассказ впечатлил, написано замечательно (так можно говорить состоявшемуся писателю? вообще оценку давать можно?) Мне напомнило прозу моей любимой (и многими здесь нелюбимой) Д.Рубиной - так же вкусно,такие же колоритные бытовые подробности. Психологически верно. Мальчик ощущал свое право - и не видел права другого ребенка. И так и остался с чувством своей обиды и правоты на всю жизнь - не получил он заветный "примус". Думаю, тут что-то более глубокое, чем эта история. Наверное, что-то про детскую зависть, про то, что проносится навсегда через всю жизнь, эта обида, это ощущение неполноценности - то ли по материальным причинам, то ли про духовным... Иначе как объяснить, что такой обыденный эпизод - вызвал такие сильные чувства не у ребенка даже, а у взрослого, раз больше дружбы уже и не было никогда? Я вспоминаю таких эпизодов -дцать - и дружба потом была долгие годы. А тут - всё, навсегда. И кто же из них двоих убил эту дружбу?
Наталья Баева

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 18:11:03

Сергей, не поняла Вас: Вы не разделяете моего восхищения. Как это связано с тем, что Шукшин, Чехов и Булгаков сомневались? В чем? В том, что рассказ Киктенко хорош? Его, кстати, читают (хоть и не вышеперечисленные писатели:)). Ира, конечно, вдумчивый читатель, но не очень внимательный в данном случае. Под "состоявшимся писателем" имеется в виду, что, в отличие от нас всех, это не начинающий писатель. И не нам (не мне, не Ире, не другим редакторам) похлопывать по плечу Вячеслава Киктенко, мол, "похвально". По душе - не по душе - другое дело. Не нравится - не надо таких "похвал".
Сергей Ерофеевский

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 18:29:23

Еще раз здравствуйте, Наташа! А почему и по плечу не похлопать? Да, рассказ не понравился. Не " зацепил". Уметь правильно составить предложение, это еще не умение попасть " в душу". Главное, не люблю "святых" при жизни. И чем отличается начинающий от не начинающего? Членством в Союзах? Званиями? Регалиями?На книжных полках в магазинах полно напечатанных огромным тиражом "святых". Вы покупаете их книги? Книги " состоявшихся"?
Наталья Баева

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 18:36:40

Сергей, давайте не будем никого похлопывать по плечу, и на этом закруглимся с этой темой. Мы обсуждаем произведение.
Здравствуйте!)))
Ирина Митрофанова

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 19:24:40

Тут очень многое зависит от самого посыла, от энергетики произведения. Видимо, я эту энергетику убийства почувствовала и уже под впечатлением дочитала до конца, значит, она там есть. Возможно, это субъективно, но тем не менее, подобное впечатление не создается просто так. Небольшое отступление: в первом номере альманаха "Артбухта" был опубликован один рассказ "Город с музыкой и без". Так вот: рассказ заканчивается, вроде бы, с чувством надежды, герой побеждает своё отчаянье, вновь слышит музыку жизни. Но совершенно неожиданно для меня один мой друг, человек вполне вменяемый, прочитав альманах, и очень положительно отозвавшись об этом рассказе,трактовал его следующим образом: "Да герой же замерз на этой скамейке, и уже после смерти видит эти звезды, как миллионы Божьих глаз и слышит музыку жизни. Я ему ответила так же как мне Наташа: "Господь с тобой, дело-то весной происходит, Пасха, травка, листочки и т.п., не мог он замерзнуть, самое большое, что ему грозило на этой скамейке ночью с вывихнутой ногой, это простудиться, но никак уж не замерзнуть насмерть". Товарищ со мной согласился, сказал, что так проникся внутренними переживаниями героя, что о времени года, в которое действие происходит, просто забыл. Я отнесла это к случайности, невнимательности. Но когда мне еще два человека, никак не связанные между собой, таким же образом этот рассказ трактовали, проявив точно такую же невнимательность, я задумалась, что это непросто так. Возможно, в черновиках автора был подобный конец или подобная идея ему в голову приходила в процессе написания. Просто иногда мы многое улавливаем чисто интуитивно. И вот этот абзац: "И редко-редко теперь, случайно повстречавшись на бегу, вздыхаем – хорошо бы собраться, посидеть, вспомнить детство. А про себя знаем – оно мертво. Оно погибло там, во дворе, мягко обволокнутое янтарными наплывами лет. Оно светится там вечерними окнами. Оно мерцает в тёмных подъездах уже мёртвое, уже бессмертное – драгоценная мошка в янтаре..." звучит ностальгически, из него не следует, что детство погибло именно на том злополучной празднике, что этой дракой, которая чуть не закончилась смертью, они убили в себе детей, да и дружбу свою убили,выходит, что детство умерло и стало бессмертным вовсе не по этому. Просто детство закончилось и дружба детская закончилась, во взрослую не переросла, так очень часто бывает.
Ирина Митрофанова

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 19:56:57

И что меня, возможно, ввело заблуждение: фразы "А потом мы пошли в первый класс"; "А потом мы окончили школу" предполагают большой охват, так часто говорят в целом о своих сверстниках, о своем поколении, о "ребятах с нашего двора" и т.п. Я бы все-таки в порядке скромного совета, посоветовала автору (прошу прощенья за тавтологию), чтобы ближе к концу рассказа имя друга героя было названо или хотя бы "повстречавшись с ним на бегу", чтобы больше никто так не считал, как я в первый раз:).
Наталья Баева

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 20:00:43

"Блуждающий страшный огонь" - вот и вся энергетика. И еще мне кажется, рассказ может вызвать резкое неприятие или потрясение, но не может оставить равнодушным. Поэтому я что-то не очень верю, будто Сергея он "не зацепил". Похоже, что зацепил как раз)) Уж кого-кого, а В.Киктенко упрекнуть в том, что он "предложения правильно составляет" невозможно. Чрезвычайно насыщенный эмоциональный фон, провокационность и раскованность мысли у этого прозаика очевидны. Психологическая точность. Начинающие так не пишут (если кто-то еще не понял, в чем разница).
Наталья Баева

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 20:06:48

А вообще этот рассказ - фрагмент большого романа "Неандертальца ищу" (если не ошибаюсь). У него подзаголовок "Роман-идиот". Если кому интересно, он есть на прозе.ру, можно почитать...
Галина Мальцева-Маркус

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 20:21:04

пока ехала домой, думала про рассказ, что-то формулировалось, что не сразу сформулировалось... Вообще, то, что рассказ не отпустил вот так сразу - для меня о чем-то говорит. Я размышляла, откуда этот жуткий порыв у ребенка возник. Собственно, обида-обидой, жажда обладания игрушкой, или чувство несправедливости - это всё мы все проходили. Но вот желание "убить" за игрушку или за эту обиду? что-то не так с этим ребенком, в любом случае. Это мы знаем, что убийство не состоялось. Но для этого мальчика-то оно состоялось! И даже могло состояться по-настоящему. То есть - в моих глазах, как и в глазах мальчика - это настоящее убийство. А то, что убитый им друг потом выжил, и они вместе пошли в школу - это уже неважно. Это действительно первое убийство. И слово "первое" - оно действительно страшное.
Галина Мальцева-Маркус

Москва
Комментарий
Дата : Ср. Апрель 16, 2014, 20:39:43

а еще - конечно, я мэтрам не советчик... но мне это "убийство" почти реальное показалось перебором, какая-то нота пережата, что ли. Возможно, я ошибаюсь, но многое тонкое, верное психологически этот момент перечеркнул. Он рассказывает о некой страшной аномалии, а до этого рассказ обещал быть рассказом о детстве и детском потрясении и обиде.

Вход

 
 
  Забыли пароль?
Регистрация на сайте