Заказать третий номер

Просмотров: 0
08 мая 2018 года

– Вера Ивановна, я сейчас поменяю и поделимся.

– Мне? Мне не надо. Это тебе, мне не нужно.

– Как? Вера Ивановна, вы что?

– Нет, сейчас не надо.

– Ну, Вера Ивановна, как это?

– Не надо, Серёжа.

– Ну, Вера Ивановна.

– Нет, мне хватает…

– Ну, Вера Ивановна, ну, Вера Ивановна, Вера Ивановна… – Тьфу ты, дура!

Неутомимая бабулька – мой напарник – Вера Ивановна. Горбунья механическая. Сморщенная вся, глазки подслеповатые. Шило! Моё ночное ржавое и неподкупное шило. И ведь какова? Перед тем как выехать, поднимаюсь в буфет, там колдунья эта над манускриптом склонилась, столетия пережевывает, и вдруг:

– А что, Серёж, много дали? Вот ведь, да? Не хотела же брать.

Отвечаю:

– Много!

И трясемся опять в цифру какую–то: 33, 81, 20 – всё одно. Вагончик наш качается. Зевает огнями проходящими. Под потолком фигня какая-то болтается, под ней, на «подносе» очередной Беломбр воняет. Реквизит в углу свален: ходули, маски всякие страшные в чемоданы упакованы, звенят по дороге, побрякивают. Трясемся себе в цифру какую-то.

А Екатеринбургский балет уже сегодня в Париж полетит. Не без моей помощи, надо сказать. И холёный старый хореограф, и его молодой коллега. Был там сегодня на вызове. Эх, Париж!

Какой там Париж? Дорога в Сокольники. Туннель в ночи. Распахнёшь глаза в амбразуру, в ветер, в ночь. Красиво и страшно. Ближний свет фар, впереди ни зги, мрак. Летим! Куда? Дух захватывает!

Из темноты на уровне лобового стекла железобетонная балка, как комета. Бац! Наш балаган в перья.

Медленно-медленно под расстроенную скрипочку в тёмное небо взлетают ходули, маски, простыни, подушки, Вера Ивановна, облеванный Беломбр и огромный старый барабан.

Какой барабан? Барабана-то нет. Наши рожи, реквизит, телега и правое наше искусство – есть, а огромного старого барабана нет. Жаль!

Эх, до чего всё-таки эта старуха отвратительна!

– Может нам, Серёж, её помыть?

Поясняю: это значит, сделать промывание желудка, то есть до восхода солнца тут.

– Вера Ивановна, не стоит. Вы посмотрите, она же буйная, мы вполне успеем…

– Принесите чайничек, пожалуйста.

Сволочь!

Да, кстати, барабан!

Да какой, к дьяволу, барабан! Воняет, и у меня начинает болеть голова. Спать не получается. Вот только начну засыпать, уже подъезжаем. Примета.

Да уж, какой там Париж! В Париж едут пупсики Екатеринбургского балета. А я-то, главное, такой непосредственный:

– Вы мне сейчас распишетесь под отказом от госпитализации, и я с нечистой совестью вас покину. Это станет моим вкладом в популяризацию русского балета.

Олух Царя небесного! Ты там в остроумии упражнялся, а мог бы бабки срубить.

А может, я не на какие-то там бабки, а на Париж замахнулся. Тошно, знаешь ли.

Тошно тебе будет, когда ты на помойке питаться будешь, бездельник несчастный.

Ну, почему бездельник? А это – «постигать»? Птахи там, в житницы не собирают, день сегодняшний, очарование, беспечность, благодать, тайна. Вот смотри – «Улица. Фонарь. Аптека» – картинка! Что здесь, уголок Вселенной, трущобы Мироздания? Безысходность или умиротворенность? Или – «Озеро. Облако. Башня». Каково? Гармония? А ведь башня. Прибавь Останкинская, и всё поймёшь. Но это у них. У меня скромнее. Скажем – Балет. Мечеть. Инфаркт. Или – Балет. Мечеть. Вера Ивановна. А? Ну весело же? Ещё барабан. Этот–то чего–то стоит?

Ничего.

Да, я о мечети упоминал. Ну, был. Приют на втором этаже. Женщина. Гипертония. Я шёл по зелёному ковру в стеклянной галерее. В свете искусственных свечей на прозрачных стенах побрякушки, фигурки, цитаты из Корана, воробьиным помётом писаные – всё игрушечное. Служитель, меня провожающий, шёл впереди, почему-то в малиновом пиджаке и тюбетейке. Я чувствовал себя русым негром, отлученным и проклятым.

…тот педик – хореограф – был в чёрных блестящих чешках.

А ещё мне понравилась пижама на девушке, которую мыли.

Розовые бриджи и розовая жилетка с рюшечками.

Боже мой, омерзительная Вера Ивановна! 

– Прекрати орать, ну-ка не ори, что за хулиганка такая, сейчас в психбольницу отправим. Здоровая девка какая. Вы лейте, лейте ещё. Вот так хорошо.

На этом этапе диалогов у нас не случалось. Как туда эта мумия свой зонд–удочку забрасывала, я даже не смотрел. Ногами держал ноги, руками – руки, и пялился на загорелую шею. Злоупотреблял служебным положением. Мысленно уж точно. Прильнуть к этой тёплой, гладкой, пульсирующей коже! Представляю, как бы вытаращилась эта. «Солдаты! С этих пирамид на вас смотрят тысячелетья!»

– Что? Ты что–то сказал, Серёж?

– Да так, с ума схожу, Вера Ивановна. Где мы там?

– Ты за ампулы не обижайся, просто я сама иной раз.

– Да нет, Вера Ивановна, пустое.

– За сутки устанешь, у меня самой.

– Да ерунда, Вера Ивановна. 

– Уже не видишь, поэтому я сама.

– Понимаю, Вера Ивановна.

– Уже наберёшь и думаешь.

– Я всё понял, Вера Ивановна.

– Ты не обижайся, это.

Тьфу ты, дура!

В люке тёмно-синее небо стоит как вода в пруду, плотной неподвижной массой. Мы ведь из одной точки Вселенной перемещаемся в другую, а небо стоит. Если всю дорогу смотреть на небо, то и деньги нам платить, получается, не за что. Что мы сейчас этого Беломбра из одной мусорной кучи в Отрадном перевезём в другую в Сокольниках, при таком отношении.

А как мы грузили этот хлам! Хлам что-то кричал. В тишине, в сумерках мы с извозчиком закатывали его на поднос по возможности кончиками пальцев. Что толку, извозились дай Бог! На освещенных пятачках ночных ларьков питавшаяся в антракте публика оборачивалась. День не кончился, спектакль продолжается. Что до нас играл Беломбр, мы, конечно, не знаем, мы – могильщики, в данном случае мусорщики – в общем, мы всего лишь в эпизоде, нам не обязательно. Загрузили, подняли, трам-там-там – занавес. Аплодисментов не было. Полуночная публика с удивлённо-насмешливым выражением одного лица молчаливо провожала наш балаган. И всё бы ничего. Но какое-то чувство. Ощущение фарса, несуразицы. Что-то здесь не так! Что? Костюмы! Мы в других костюмах. Чёрт возьми! Это ж надо! Мы всё перепутали!

Что она там? Извиняется ещё? Затихла.

Я забрасываю ноги на стекло, уже совершенно не опасаясь его испачкать. Закрываю глаза. Центробежные силы подсказывают направления нашей тележки. Пульс в ватной голове рубит всё пролетающее в стружки. Всё рассыпается. Я открываю глаза – расползается, закрываю – рассыпается. Я не могу додуматься до простого. Опа! Ноги на повороте падают на подножку. Как это неприятно. Гримасничая, я их перекладываю на сиденья. Я их там закрепляю с помощью какой-то таинственной сонной механики. Одну за другую, за ручку, чёрт знает как! Вроде надёжно. Руки прячу под мышки. Я не могу ими ни к чему прикоснуться, даже пошевелить ими не могу. Они грязные – в соплях, в моче, я не знаю, в чём они там у меня ещё. Засыпаю. Всё во мне кружится, кружится, кружится.

– Скорую вызывали?

– Да. Пожалуйста, двадцатый этаж.

Сквозь треск домофона мне явно продемонстрировали дикцию. Пузырюсь весь голубиным воркованием, в глазах что–то сизое, спаниэличье, и щекотание на шее и за ушами. В лицо веет весенним воздухом, пропитанным ароматами кофе. Фы–ррр, – и я уже в квартире, и передо мной припудренные кремовые складочки.

– Вы знаете, мы завтра улетаем в Париж, а у моего коллеги температура, мы бы хотели…

– В Париж? – я окинул взглядом юношу под одеялом.

Фы–ррр – вылетела из–за пазухи припозднившаяся голубка.

– Возьмите меня с собой.

– Что? Молодой человек, шутите?

– Почему? Чем я плох – кручусь как школьник перед зеркалом. – Мы переоформим билеты и будем счастливы в Париже. Ну, решайте же!

Складочки заливаются краской, пальчики волнуются.

– Это так неожиданно…

– Значит, решено. А этого ублюдка я отвезу в инфекцию с пищевухой. Эй, пидор, вставай. Паспорт, полис, тапочки.

Бум, бум, бум, бум! Скорую вызывали?

Диспетчерская галдит и сияет белыми халатами. Я туда буквально впархиваю и закидываю за плечо фонендоскоп.

– Я меняю ориентацию, господа. Меняю на Париж. Спасибо Скорой помощи, и в жопу Скорую помощь.

Все меня поздравляют, и я широко улыбаюсь опостылевшим сослуживцам. Среди них какая-то девочка, замухрышка с косичками, кого-то мне напоминает. Она протягивает мне карту вызова, а я треплю её по голове и не злюсь. Мне завтра в Париж.

– Как бы вы хотели? Есть два способа обрезания. Можно натянуть крайнюю плоть и отрезать специальными ножницами. Или по окружности, понимаете, скальпелем, огибая головку…

Красный фасад мечети вспыхивает в моей памяти, и два кирпичных свода вытягиваются в фаллическую форму. Мои ягодицы лижет сквозняк, прибежавший сквозь галерею с улицы, трясутся коленки, и я чувствую боль.

– Ал–лах Ак–ба–ар! – ору я со всей мочи, и женщина на втором этаже вздрагивает под одеялом.

Бум, бум, бум, бум, Скорую вызывали?

– Салям Алейкум. Моя сегодня с Верой Ивановной? Моя безумно рада, где эта старая охотница за инфарктами?

– Получите барабан, – слышу я из коридора и снова натыкаюсь на знакомую девочку.

– Девочка, на кого–то ты очень похожа. Признавайся, ты чья?

Я присаживаюсь на корточки и ласково беру ребёнка за плечи.

– Меня зовут Вера – смотрит она ясными глазами и протягивает карту вызова – У нас вызов.

Бум, бум, бум, бум, Скорую вызывали?

Это ж Вера Ивановна. Вот чудеса!

– Малышка! Ой, извините, а как это вы так?

Но девочка Вера Ивановна уже бежит к выходу и размахивает картой.

– Серёж, у нас вызов.

Я бегу за ней. Сгибаюсь под тяжестью барабана, широко расставляю ноги. По моим штанинам течёт кровь. Прыгаю в машину и просовываюсь в окошко.

– Слушай, Верка. Вера. Вера Иванов… тьфу ты, Верка, там сейчас отравление в розовой пижаме.

Но я не договариваю. Да ну её. Я её такую в туалете запру. Там же шея, жилетка, бриджи, рюшечки…

 

* * *

Чувствую, как наш вагончик встает на дыбы и причаливает на полустанке. На крыльце блеклый фонарь освещает только верхний угол под козырьком подъезда. Внизу чернеет бесформенная масса охранника. На ней блестящий значок. Хлопнула передняя дверь. 

– Серёж, пойдём каталочку поищем.

Добрались. Слева направо поехал железный занавес, я медленно слезаю на землю. На чёрном фасаде желтое пятно открытой двери, и в нём по освещенному коридору удаляется от меня маленький седой горбун в белых латах. Он тяжело делает маленькие шаги, спрашивает медсестёр и не ленится заглядывать за все повороты. Я смотрю ему вслед и не двигаюсь с места.

– Господи, сколько же в ней энергии!

Через секунду Вера Ивановна появляется с каталкой, катит её навстречу и улыбается мне издалека. Ладно. Сейчас разгрузим и домой. В глубине нашего балагана зачмокало, зачавкало, забулькало.

– Достопочтенный Беломбр! Приехали! Ваш выход!

 


 
ИЛЬЯ ЛУДАНОВ. ЗВЕРИНОЙ ТРОПОЙ
ОКСАНА СИЛАЕВА. РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ИСТОРИЯ
ЕВГЕНИЯ ДЕРИЗЕМЛЯ. НЕВЕРОЯТНОЕ ОГРАБЛЕНИЕ
ТАТЬЯНА ТАРАН. ОДИНОЧЕСТВО
МАРИЯ ХАУСТОВА. МОСКВА
ИРИНА ФИЛАТОВА. "НО НАДО!.."
Все публикации

Вход

 
 
  Забыли пароль?
Регистрация на сайте