Заказать третий номер

Просмотров: 0
08 Август 2018 года

Отпуск

 

Рыбы в море прозрачном снуют молчаливые,
и безмолвен стрекозий прозрачный полет;
утомилась от жара земля под оливами.
Ветер шепчет, да кто же слова разберет,
если небо уснуло, насытившись травами;
засыхает в нечастой листве апельсин.
Слева горы отдельно, отдельные – справа мы;
если хочется счастья, так здесь и просить.
Берег, галькой сырой и людьми нашпигованный,
запекаясь под солнцем, вздыхая, скворчит.
Мы лежим, в тишину этих мест замурованы,
на разбитом пороге оставив ключи
от пространств и пустот под раскрашенной крышею,
где пылятся обиды и старый скелет.
Три хариты дорогу нам радостью вышили;
гнев остыл, под шумок Мнемозиной отпет.

Так и жить бы, дыхание празднично легкое
собирая горстями в нагрудный карман,
только близко зима. Впереди вечный лед ее,
метафизикой сути взрывает стакан
с недопитым остатком нечаянной радости;
мы смиренно готовы к сверженью с небес…

и смеется Сатир, и безмолствует рядом с ним
мудрый Зевс.

 

А был ли мальчик?

А был ли мальчик в штопанном пальто,
с резинками от варежек и духом
оторванного хлястика? Пал тот,
всплывая в черной луже кверху брюхом,

в борьбе за обладание жуком,
который до утра на дне кармана
гудел в коробке, наполняя дом
новорожденным звуком океана.

Смотрел ли мальчик в темное стекло
на солнечную сторону дороги?
Так много стекол под ноги легло;
откуда и куда шагали ноги -

уже не вспомнить. Старое быльё
взрастает овсюгом; хромая лошадь
жует траву на поле. Туча льёт
на поле дождь. Забытая калоша

с букашками и сеном на борту
плывет по луже Ноевым ковчегом;
и подведя под пройденным черту,
суровый дядька, глядя печенегом,

вытаскивает нового мальца 
из свежеотклонированной драки.
Игра в разгаре - уровень отца
и прочие заслуги. Забияки

должны стоять в углу и никогда
не двигаться в ненужном направленье…
Течет с небес бессменная вода
и созерцает смену поколений;
порядочный отец во тьме маячит,
не помнящий уже - а был ли мальчик?

 

Яблоки мочёные

Засыпает женщина, тик да так;
снег щекочет дерево за окном.
И поплакать хочется, да никак -
горе вдаль отложено, на потом.

Яблоки мочёные на столе
пирамидой высятся вековой;
кот с веранды просится - так сто лет
все могло бы двигаться, да покой

дом покинул разом, в единый миг
покатился в поле, минуя рай,
и за край свалился, когда постиг
тот один-единственный страшный край.

Сад расставил крепкие дерева,
но не смог ушедшего удержать;
в небе сером облако проклевав,
на свободу вырвался. И не жать,

и не сеять радости, верь не верь.
Пропадет в тоске невишневый сад -
от его корней начат счет потерь,
тень ложится трещиной на фасад…

Снег засыплет белой трухой крыльцо,
дым из труб потянется к алтарю;
просветлеет небо к утру лицом,
боль оставит женщина декабрю.

Изживется страшное, пропадет;
вот, котейка вертится под рукой,
льется в блюдце медленно летний мёд…
Упокой ушедшее, упокой,
чтоб мочёным яблокам на столе
место отводилось еще сто лет.

 

Небылицы

    «Сказка - ложь, да в ней намек» с) 


Просыпав чудеса в чужое решето,
день вышел не туда и завершил не то;
затихли в реках раки, в раках – греки…
Не нужный никому, а более – себе,
день вырос бы цветком, да стебель ослабел
и рухнул в ночь, не гибкий и не крепкий.

Расходятся круги сезонной суеты,
у мусорных бачков беснуются коты;
такое напряженье зла и страсти
не выдержит сам бес, закроет в пекло дверь,
и грешнику гореть не станется теперь.
Неси, неси сюда, хозяин, снасти!

Волнуясь, небеса вдыхает синий кит,
на ветке соловей разбойником сидит,
сбирая дань на совершенство песни;
гуляют тень и тень неведомых пород
(а кто их в темноте со страху разберет).
Но ты сто раз умри, а все ж воскресни –

под утро на крючок так ловятся стрижи!
Неясная печаль полночи ворожит,
но с каждым часом все ясней и проще;
безмолвная лоза, сломившись у корней,
в отчаянье своем становится сильней,
с рассветом поднимаясь новой рощей.

«Чуфырь, чуфырь, чуфырь!» - не дрогнет богатырь,
какой-нибудь всегда найдется поводырь
и приведет его к исходу сказки.
Чужое колдовство не стоит и гроша;
придуманная жизнь не так уж и страшна,
когда на голове колпак дурацкий.

 

Выбор

Рыжим лисом за серой полевкой сорваться,
проскакать по лугам зимним выжившим зайцем,
рыбой скользкой проплыть и проухать совой;
только быть не собой, не собой.

Бестолковостью меченый род человечий -
ни мессия не в счет, ни, тем паче, предтеча.
Кем ни станешь, в конце непременно помрешь.
Сквозь тебя в поле вырастет рожь,

и ячмень прорастет, и густая пшеница
небывалым доныне зерном уродится.
И всплакнет над тобою неласковый дождь;
что потом с мокрых зерен возьмешь,

кроме сгнивших остатков в безликом пейзаже?
Кто-то мог бы помочь, но и носа не кажет,
выметая на землю просыпанный снег.
Ты ли есмь, человек?

***
Человече, человече -
Богу что? А ты не вечен.
Зацепись за тот крючок,
на котором паучок 
вяжет, вяжет, вяжет сеть –
к воскресению успеть…

 

Не чужая

 «Миленький ты мой, возьми меня с собой» с)

Я тебе по-прежнему не сестра;
как бы ни была твоя печаль остра,
донеси огонь до другого причала -
мне ж ни жарко, ни холодно от него.
Шла я быстро, где-то бежала бегом,
только бы не начинать все сначала;

я тебе по прежнему не чужа
я, поймала случайно в силки чижа,
но выпускаю птицу теперь на волю.
Там, между синиц и других журавлей,
одинокому будет потяжелей,
но внизу страшнее судьба волком воет.

Ничего, пообвыкнешься, заживешь
лучше прежних времен; а медвежий ковш
доведет тебя до поры урожая,
и достанутся тебе и жена, и сестра…
Но печаль останется, также остра;
я ж пойду себе прочь - вся своя, не чужая.

 

Просьба

Отведи от меня морок зла и уныния,
ибо слишком приблизились времена,
в коих вьётся на небе звезда паутинная,
не веселью, но плачу земному верна.

Это грехо и градо, и кредо-падение,
это мертворожденный нежданный смех;
это в мусор одетый простуженный день. И я 
подобрала нечаянно брошенный грех

и сгибаюсь под тяжестью миронездравия;
свет в глазах выключаю, иду ко дну.
Ничего из того, что, счастливая, знаю я,
не спасает от страха; и, спину согнув,

пропущу сквозь мембрану чужое отчаянье.
Так, пожалуйста, слышишь, убереги…

На просторах вселенских я, малость случайная,
пробираюсь на волю, считая шаги -
проведи меня мимо тоски и уныния,
проведи меня, радостью награди;
видишь, бьется над черной землей птица синяя
впереди?

 

Улица

Уличная мозаика, сложенная из холодного ветра
и сломанной лавки на автобусной остановке,
распадается на осколки, оседает на расстоянии метра
от взлетающего парусом полотенца, сорвавшегося с веревки.

Лает одетая в комбинезон, выжившая из ума йорктерьерша,
бредущая за своим невидимым человеком,
который поджидает ее за углом или другим поворотом, конечно;
но йорктерьерша нервничает, потому что не очень уверена в этом.

Дышит пустая улица, выметенная до паркетного лоска,
продвигается ровным километро-парсеком
до покрытого разноцветной россыпью ближнего перекрестка,
и ищет, ищет своего человека.

 

Обещала вернуться

В этом Богом, людьми и погодой покинутом городе
ничего не осталось от настоящей любви;
только что пролетала над серыми крышами голубем,
а теперь этот голубь чужими сетями обвит.
 
Пропадают слова, не дождавшись достойного выхода;
разобщение душ нам, похоже, не утаить…
Помнишь, ветер, шумевший в деревьях, немедленно стих, когда
оторвавшийся змей сбросил вниз бесполезную нить?
 
На запястье пульсирует жилка несбывшихся помыслов,
время струйкой стекает по часовым поясам.
Змей исчез за листвой; чудеса, исчерпав себя полностью,
не случатся уже никогда. По вокзальным часам
 
сверим разность судьбы одиноких мужчины и женщины –
исчезают желания, как в ливнёвке дожди..
Вот и всё; эти двое, что были друг другу обещаны,
расписались под собственным счастьем коротким  «Не жди»,
 
а любовь побираться пошла в одеянии куцем
и покинула город. Но обещала вернуться.

 

Слово

Расползался над кладбищем липкий туман,
погребая под саваном солнечный свет –
может, души сочились из вырытых ям;
может, день испарялся за душами вслед.

Еле видный, украшенный звуками, храм
заглушал невеселые крики ворон;
и окрест раздавалось его «не отдам...»,
и взлетала надежда со дна похорон.

Небо, словно размокший от влаги плакат,
непрозрачной бумагой ложилось на крест.
Прежний текст исчезал, без вины виноват,
и читалось нечаянно слово «воскрес».

 

Путешествие к чудотворцу

За крутым поворотом прячутся Миры Ликийские -
там швыряются брызгами в облако синие волны.
Подустала дорога, считавшая склоны ребристые
до Николиной вотчины; город откроется, полон
беспорядочным гулом,  мельканием и туристами,
создающими нужную тень на продуманном фоне.
Воздух розов и прян, а у церкви – почти аметистовый;

словно в толще воды, под церковными сводами тонет
тихий говор невольных паломников с медными ликами,             
по исхоженным тропам бредущих туда и оттуда,
оставляя на вытертых стенах прямыми уликами
отпечатки желаний в надежде на скорое чудо
(говорят, что сбываются; даже, бывает, прилюдно).

Только встанешь к святому поближе на йоту, а толку-то;
просто так не окажешься рядом, не то, чтобы  вровень - 
не взрасти до небес, приподнявшись на малую толику
над не-верой своей, если веру не держит корень…

А в безвестной глуши, беспощадно слова коверкая,
бабка молится и зовёт: «Микола Мирикилийский!»;
открывается бабке на небе заветная дверка, и
чудотворец берёт её за руку, чудный и близкий.

 

 


 
ВИКТОР ХАТЕНОВСКИЙ. "НУЖДОЙ ВЗРАЩЁННЫЙ ВОИН"
СВЕТЛАНА СКАКУНОВА. "ЗЕЛЁНЫЙ КОВЧЕГ"
НАТАЛЬЯ ЛЯСКОВСКАЯ. "И НЕ БЫЛО НИ КОСМОСА НИ ВРЕМЕНИ"
МИЯСАТ МУСЛИМОВА. "НАЗОВУ ЕГО МОРЕМ..."
ЕВГЕНИЙ ИВАНИЦКИЙ. "ЧАСОВЩИК"
НИКОЛАЙ АНТРОПОВ. "ОЧНИСЬ, ИОВ, ОТ СТРАШНЫХ СНОВ..."
Все публикации

Вход

 
 
  Забыли пароль?
Регистрация на сайте