Заказать третий номер

Просмотров: 1705
21 Июль 2012 года

Последний поэтический сборник Цветкова «Онтологические мотивы» содержит около 160 стихотворений, написанных в период с 2010 по 2011 год.

Почти все они появлялись на страничке aptsvet Живого Журнала практически сразу после их написания. Следовательно, большинству читателей, принадлежащих к исчезающе малому количеству людей, все еще интересующихся русской поэзией, эти стихи должны быть уже знакомы. К сожалению, разрозненное бытование каждого отдельного стихотворения внутри френдленты вряд ли способствовало осмыслению творчества Цветкова как целого. Иными словами, мы на самом деле не до конца еще понимаем, с чем имеем дело.

Алексей Цветков-старший начал писать стихи и публиковать их в Живом Журнале примерно семь лет назад, прервав затянувшееся на семнадцать лет поэтическое молчание. Впоследствии сам поэт объяснял: «Я прекратил писать, перестав ощущать контекст, в котором работаю. В доперестроечное время я хотя и не занимал позицию сугубо антисоветского поэта, но, по крайней мере, ясно понимал, чему противостою эстетически. И в один прекрасный момент перестал это осознавать, утратил ощущение российского социокультурного пространства... Так вот, по прошествии довольно солидного срока появилось смутное чувство присутствия некогда утраченного контекста. Собственно, возвращение к письму — в каком-то смысле и есть попытка если не восстановить контекст (одному человеку подобное не под силу), то хотя бы его нащупать».

К тому моменту как Цветков дал это интервью, оказалось, что контекст уже не нужно нащупывать. К середине нулевых годов окончательно сформировалась та реальность, от которой Цветков-поэт смог оттолкнуться. И речь здесь идет не просто об эстетическом противостоянии и тем более не о политической позиции как таковой. При всей злободневности и политизированности многих своих последних стихов, Цветков никогда не был поэтом текущего момента. Но он видит установившийся «порядок вещей».

И эти вещи, и тот порядок, в котором они установились, есть однозначное, «онтологическое» зло: «по требнику дряблому лесу и тусклой воде / молебен бубнит агитатор в сусальной голде / а дикое диво из чащи баском подвывает / и девку дерет на куски но чудес не бывает / [...] / на мельнице бесы но это в порядке вещей».

Какое уж тут ощущение российского социокультурного пространства? И со временем, и с местом — совсем нехорошо. Знаменитый брегет показывает конец времен. А место выглядит примерно вот так: «был маршрут по-осеннему долог / где начинка из носа течет / шел по правую руку проктолог /а по левую шел звездочет / знал проктолог штук семьдесят песен / потому и позвали с собой / звездочет же нам был бесполезен / он вообще оказался слепой / [….] / люд был лют как собака и занят / стервенел выгружая мешки / и проктолог сказал что он знает / это место куда мы пришли».

И в этом самом месте, споткнувшийся о неполную рифму, читатель должен бы остановиться и задуматься. Мистика, которая пыталась сориентировать нас по звездам, оказалась слепым поводырем. Но и от бодрой прагматики в лице поющего проктолога, со знанием дела определяющего наше текущее местоположение, много ли толку?

Одна из главных тем этого сборника — тема онтологической подмены: «смеркаешься но в предпоследний миг / канун тотального исчезновенья / вдруг прозреваешь что произошла / подмена и зароют не тебя / а постороннего который верил / что ты скорее он чем ты…»

Существует только момент времени, в который ты сочинил себя сам. Но больше не будет ни времени, ни того, кто сочинял, ни того, кого сочинили. Кто был кем? В том месте, куда мы пришли, постулат Декарта не слишком работает: «я мыслю но нет убежденья что сам существую / а просто себе же о жизни своей повествую / которую за ночь на годы назад сочинил / и силюсь заверить объект в достоверности факта / что он это я наяву и зовут его так-то / бумага покорна и в принтере хватит чернил / старательно делаю вид чтобы не уличили / что смерть неизбежна что дерево дуб как учили / а наше отечество эта россия в окне»

Эпиграф к набоковскому «Дару» напоминает о неизбежности смерти и косвенно отсылает к началу другой книги: «Заглушая шепот вдохновенных суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь — только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями. Разницы в их черноте нет никакой, но в бездну преджизненную нам свойственно вглядываться с меньшим смятением, чем в ту, в которой летим со скоростью четырех тысяч пятисот ударов сердца в час».

Цветков вглядывается в ту вечность, которая у всех позади, с не меньшим напряжением, чем в ту, которая всех ожидает: «когда родимся и возьмемся жить / нам жаловаться жизнь придет ночами / зачем ее невидимая нить / трагически оборвана в начале / кто помнит здесь как не было его / из нас позавчерашнего разлива / вперед вперившееся большинство / не смотрит в эту сторону трусливо»

В сущности, это та же самая вечность, внутри которой — не луч света, а беспомощно барахтается уже даже не «я», а просто какой-то сгусток жизни. Живая клеточка. Общую тему большинства последних стихов Цветкова можно было бы определить как «метафизическое сочувствие». Цветкову «жалко жизни». И дело не в том, что она короткая и зря проходит (нет, в этом, конечно, тоже), а в том, что во Вселенной ее очень мало по сравнению с тем, что не жизнь, со смертью.

В этой книжке, как, впрочем, и в предыдущих сборниках, есть множество стихов, посвященных животным. Животное у Цветкова — «почти» человек. Причем часто это «почти» трактуется в пользу животного. Именно потому, что животные не совсем люди, они помнят про жизнь что-то такое, что люди стараются забыть: «если в памяти взвесить убытки / всех событий покуда свежа / вдруг допрешь что ни разу улыбки / не заметил на морде ежа / а очкастая личность енота / даже тени ее лишена / лишь тревога в глазах и забота / очевидна на морде одна».

Животные всегда серьезны, потому что они не отделяют себя от вечности словами. Они как бы ближе к смерти. Только вот, когда читаешь эти строки, ловишь себя на невольной идиотской улыбке. Дело в том, что в стихах Цветкова при всем их онтологическом пессимизме есть, как ни странно, что-то удивительно умиротворяющее, они обладают каким-то «насыщающим» душу свойством.

Когда-то много лет назад Цветков отказался от строчных букв и знаков препинания. Он складывает стихи из слов, настолько филигранно подгоняя их друг к другу, что для всех этих служебных обозначений в его стихах просто не остается места: шкатулки, сделанные без винтиков, дома, построенные без гвоздей. Слегка искажая, выворачивая наизнанку грамматику, Цветков достигает удивительной выразительности. Но главное — в том, как действительно складно у него получается. В последние десятилетия поэзия вместе с широким читателем стремительно утрачивала то главное, что отличало ее от прозы: склад. И трудно сказать, какая утрата здесь первична.

В этой книге есть совершенно потрясающее стихотворение об одиночестве и смерти, «Птица». Его невозможно не привести целиком:

        он разделся и спрятался в душе
        потому что за стенку стекла
        доносились события глуше
        и вода деликатно текла


        растопырив со скрипом суставы
        доставая обмылок с лотка
        он стоял некрасивый и старый
        но живой потихоньку пока

        он теперь бы не смог защититься
        прикрывать все такое и грудь
        если б хищная в воздухе птица
        очутилась откуда-нибудь

        как в младенчестве мыл без мочала
        чай родители не укорят
        лишь бы ночь за стеклом помолчала
        и журчал водяной звукоряд

        языком перечислил коронки
        трудно сутки прожить без вреда
        и ворочала в сточной воронке
        свое жидкое время вода

        не вникая в подробности тела
        нацепил без разбора тряпье
        все же подлая не прилетела
        а уж как опасался ее


        обостренье фантомного слуха
        торжество миражей и химер
        надо снова наружу где сухо
        но конечно страшней невпример


Ты как будто сам стоишь в этом несчастном душе, и последняя строчка каждого четверостишия словно очередной забитый в твою душу гвоздь:

        и вода деликатно текла
        но живой потихоньку пока
        очутилась откуда-нибудь
        и журчал водяной звукоряд
        свое жидкое время вода
        а уж как опасался ее


Стихотворение обрывается непроглатываемым, как комок в горле, стоящим не на месте наречием. Вернее оно «складывается» этим наречием. И все-таки можно жить. Потому что в конечном итоге порядок слов оказывается сильнее порядка вещей, «так сложилось».

Я не поленился найти самый первый пост Цветкова в Живом Журнале. Ничего особенного. Алексей Петрович благодарит всех, кто принимал его в Москве в доисторическом декабре 2004-го. Заканчивает он так: «А теперь я снова на Марсе в надежде отыскать здесь следы органической и даже разумной жизни».

        он видит безлюдье на ржавой земле ни травинки
        латунное небо с бесплатным набором планет
        с ворот космодрома где створок снесло половинки
        слепое табло извещает что вылетов нет


Алексей Цветков. Онтологические напевы. — New York, Ailuros Publishing, 2012
 
 
Руслан Гавальда. "Нет, я не Байрон! И это... печально"
Руслан Гавальда. "Нет, я не Байрон! И это... печально"
Ольга Валькова. "Иоанн Дамаскин" А.К. Толстого — поэма о судьбах поэзии
СЕРГЕЙ ФЕДЯКИН. МУЗЫКА МЫСЛИ (ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ)
"ПЕРЕЖИТЬ ЧУЖОЕ КАК СВОЕ" (Николай Онуфриевич Лосский)
Мария Купчинова. "Плывут кораблики надежды..." (о книге Юрия Михайлова "Несбывшееся")
Все публикации
Лариса Ефремова

Москва
Комментарий
Дата : Вт. Август 21, 2012, 15:41:37

Как же хочется больше таких рецензий и таких для них поводов; читать, чтобы думать, чтобы действительно узнавать "знакомые лица" и удивляться им, и хотеть "вступать в эту воду".

Наконец-то не афишно-рекламное цитирование, как принято теперь повсеместно, а дельный, объективный, незаинтересованно-личный разбор с "иллюстрациями", и плюс интонация - уважения к читателю.
Обязательно куплю книгу.

Вход

 
 
  Забыли пароль?
Регистрация на сайте