Заказать третий номер

Просмотров: 0
09 Октябрь 2017 года

Для долгой жизни поэзия Вячеслава Иванова, все-таки, не была готова – слишком перегружена она знанием явным, но не тайным. Слишком торжественна речь, слишком много олимпийства в каждом жесте поэта. И как не вспомнить фразу из воспоминаний Федора Степуна («Бывшее и несбывшееся»), что среди символистов чувствуешь себя особенным образом: не то на Олимпе, не то в кунсткамере. Хотя иногда Иванов и в лирике поразительно не похож на обитателя «Башни», и есть у него стихи, которые останутся в русской поэзии («Как осенью ненастной тлеет...» или «В черной воспаленной тишине...»), все же и поэзия, и, тем более, драматургия блекнут рядом с его статьями.

Его трудно назвать словом «философ», хотя философы и «черпали» многое из его статей. Этот вид ивановского творчества вообще трудно определим. «Критика»? «Эссе»? «Манифесты»? «Заметки по поводу»? Блок называл свои статьи «прозой», но и это слово к Иванову-мыслителю кажется неприложимым.

По видимости – он эклектик: что-то от Ницше, что-то от Соловьева, что-то от Достоевского и т.д. И все же если Андрей Белый – писавший теоретические статьи, в которых, по словам того же Степуна, были рассыпаны «блестки гениальности» – никогда не имел «внутреннего стержня» в своем творчестве (в том числе и чисто мыслительном), то в Иванове, несмотря на постоянное мелькание «дионисийства», «соборности» и прочих заемных терминов, этот стержень всегда чувствуешь.

«Из напевной ворожбы вышел стих, как устойчивый звуковой состав размерной речи», – писал Иванов в «Мыслях о поэзии». Сродни этой обозначенной Ивановым «ворожбе» его собственная речь в писанных им статьях. Если вслушаться в ивановское определение символа – уловишь не одно лишь велеречие:

«Символ только тогда истинный символ, когда он неисчерпаем и беспределен в своем значении, когда он изрекает на своем сокровенном (иератическом и магическом) языке намека и внушения нечто неизглаголемое, неадекватное внешнему слову. Он многолик, многосмыслен и всегда темен в последней глубине. Он органическое образование, как кристалл. Он даже некая монада, – и тем отличается от сложного и разложимого состава аллегории, притчи или сравнения. Аллегория – учение; символ – ознаменование. Аллегория – иносказание; символ – указание. Аллегория логически ограничена и внутренне неподвижна; символ имеет душу и внутреннее развитие, он живет и перерождается».

Здесь – заклинательная энергия; не читаешь – вслушиваешься, не следишь за понятиями (да они и смазаны, заведомо неточны: «некая монада»), но чутко воспринимаешь малейшее изменение тона. Смысл его статей – как подлинный символ – «многолик» и «всегда темен в последней глубине». Они не «излагаются», но выпеваются, в них шевелится, пробуждаясь к жизни, тот самый «дух музыки», который редко посещал Вяч. Иванова в поэзии. Оттого не столь уж важна терминология, которую он мог перенять не только от Ницше и Соловьева, но, например, от Шопенгауэра и Хомякова, а мог и вовсе заменить образным рядом, взятым у Достоевского, Тютчева, Гете или немецких романтиков. Но зато важно «столкновение» понятий, каковы те же «диониссийство» и «соборность», «реальное» и «реальнейшее». Время рождения этой «музыки мыслей» ушло, но прикасаешься к тексту глазами – и оно оживает. Не Иванов-теоретик стал комментатором Иванова-поэта, но, напротив, его стихи стали комментарием к его статьям. Он сам, в «последней глубине», это уловил, и потому так часто цитировал те или иные свои поэтические строчки для усиления и утончения «выпевавшейся» мыслей.

«По звездам», «Борозды и межи», «Родное и вселенское»… Книги не просто «сшиты» из статей. В них – отделы, как в поэтических сборниках символистов. К статьям прибавлены «экскурсы», – чем не подобие стихотворного цикла? И в посвящении может прозвучать: «…раскрывшей во мне мое нерожденное Слово». И в обращении Иванова к читателю: «Миросозерцание живо — поскольку оно рождает новые стремления». В названии статей – не только смысл, но и звук:  «Предчувствия и предвестия», «О веселом ремесле и умном веселии»,  «О секте и догмате», «Манера, лицо и стиль». Иные звучат как приворотное зелье для слуха. Или формулы, ставшие лирикой: «Легион и соборность», «Вдохновение ужаса», «Лик и личины России».

Эти книги – вынашивались, становились словом. Они – и есть его подлинная поэзия. Т.е. то, что «в последней глубине» своей неизъяснимо.

 

1995, 2017

 


 
Марта Валлерс. Круговорот любви в природе (о романе "Сказка со счастливым началом")
Руслан Гавальда. "Нет, я не Байрон! И это... печально"
Руслан Гавальда. "Нет, я не Байрон! И это... печально"
Ольга Валькова. "Иоанн Дамаскин" А.К. Толстого — поэма о судьбах поэзии
"ПЕРЕЖИТЬ ЧУЖОЕ КАК СВОЕ" (Николай Онуфриевич Лосский)
«ШИНЕЛЬ» ПЛАТОНОВА (Об одной статье Георгия Адамовича)
«Евгения Гранде» Бальзака-Достоевского
ЛИДИЯ ЛИТВИНОВА. «Жизнь Клима Самгина» - образ героя в контексте модернизма...
АЛЕКСАНДР ЕВСЮКОВ. ГЕНИИ ДЕТСКОЙ (о книге "Няня. Кто нянчил русских гениев")
Мария Купчинова. "Плывут кораблики надежды..." (о книге Юрия Михайлова "Несбывшееся")
МИХАИЛ КОВСАН. ПРОПУЩЕННАЯ ГЛАВА
Все публикации

Вход

 
 
  Забыли пароль?
Регистрация на сайте