Заказать третий номер

Просмотров: 2297
21 Июль 2012 года

Странно ли, что образ бродяги всегда ассоциировался у меня с уютом, а весна - с осенью? Странно ли путешествие, затеваемое ради ночлега и очага?

В мировой литературе существует писатель, давший уверенный ответ на эти мои ассоциативные сомнения, и ответ звучал примерно так: нет, подобные вещи ничуть не странны, дорогой читатель.

Писателя зовут Гилберт Кийт Честертон, и для меня он оказался на редкость великодушным, парадоксальным, ироничным и добрым собеседником, а в чём-то даже провидцем «моих» собственных мыслей, но ещё больше – провидцем уже наступившего настоящего. Собеседником – и невольным искусителем на предмет слабости человеческой, азартным следопытом с небесной кротостью и нежностью самых лучших закатов детства.

Что мы, читающая публика, знаем о Честертоне? Что он – остроумный детективщик (о похождениях отца Брауна кто-нибудь да слышал), странный проповедник христианства и горячий спорщик, чьих дискуссионных замечаний не избегли в своё время ни Герберт Уэллс, ни Бернард Шоу, с которыми наш герой состоял в нежнейшей дружбе.

Что о его внешности, напоминающей героев «Гаргантюа и Пантагрюэля», ходили анекдоты, приправляемые самим Честертоном добродушным попустительством и усмешкой.

Как видим, в самом облике писателя, сохранённом веками, не усматривается ни одно из качеств, привычно(?) наблюдаемых нами у «гениев»: нет тут ни мрачной, углублённой в себя созерцательности, ни пафосного надрыва, ни ледяного тщеславия и высокомерия небожителей. Образ Честертона остался для нашего умственного взора необратимо, неизлечимо другим, его «диагноз» другой – «слишком ребёнок», как писала переводчик его книг Наталья Трауберг. Правда, Хорхе Луис Борхес попытался однажды «разоблачить» благодушие нашего автора, увидев в нём умелую баррикаду, которую воздвиг себе против мира певец мирового же абсурда, но борхесовские выводы выглядят довольно спорными орудиями по перетаскиванию полюбившегося писателя в свой пессимистический лагерь.

Как бы то ни было, Честертон, живший в одно время (конец 19-первая половина 20 в.в.) с теми, кто создавал литературу высокого модерна с её тотальными установками на остранение и дегуманизацию, умудрился проделать обратную работу: вернуть вещам «выпуклую радость узнаванья» и поставить человека – нет, не в центр – а в то место, где он смог бы разговаривать с Богом по-прежнему ценой абсурдистских кувырканий сюжета и попеременного предоставления слова безумию и нормальности, предъявляющими  свои изнаночные стороны читателю.

Он, живший в действительно великую эпоху, где сосуществовали вместе уходящий и наступающий века, дух жилистой хозяйственности и  сановитой серьёзности с духом неизведанных открытий и нередко дерзких и яростных завоевательных походов «сверхчеловеков» «в страну невозможного», представил эту картину в своих романах как весёлую неразбериху, продолжающую быть таковой, пока кто-нибудь не догадается, что ни победителей, ни проигравших не существует (их просто выдумали неумные люди), а есть лишь понявшие и не понявшие таинственный свет в глазах ребёнка.

Конечно, Честертон – сын своего века. Деловитые учёные, раз и навсегда уверенные в превосходстве материи над  духом, зажигательные острословы и пьяницы, не чуждые благородных порывов, самозабвенные чудаки – устроители феерических бурь в стакане, тайные агенты жутких подозрительных организаций, суровые леди, владельцы пансионов – вся эта компания, населяющая его книги, кажется, с лёгкостью могла бы переселиться в пьесы Оскара Уайльда.

Но сам Честертон видится среди своих героев – хмурых вечных подростков и любезных джентльменов – тем «поэтом порядка», кротким искателем приключений, какого он изобразил в своём романе «Человек, который был Четвергом». Приключение – оно ведь тоже должно привести к порядку, к душевной ясности и покою, уверен Честертон, так же, как летний ливень готовит наслаждение тишиной и глубиной поднебесья.

Приключение – это душевное расследование, в конце которого нас ждёт разгадка нашего предназначения.

Конечно, он писал притчи, где чистота незамутнённого Промысла определяет милосердную улыбку автора и чудесные коллизии, приближающие к Промыслу героев.

В другом романе-притче «Жив-человек» главный герой, чтобы сделать острее своё ощущение счастливой семьи и своего дома, предпринимает кругосветное путешествие, услыхав в «удобный» момент, что земля кругла. Так Честертон разрешил мои сомнения по поводу путешествий.

А человек до сих пор ведь обманывается видимой новизной. Не подозревая, что его дом – это и есть его главная цель.

 

 


 
Руслан Гавальда. "Нет, я не Байрон! И это... печально"
Руслан Гавальда. "Нет, я не Байрон! И это... печально"
Ольга Валькова. "Иоанн Дамаскин" А.К. Толстого — поэма о судьбах поэзии
СЕРГЕЙ ФЕДЯКИН. МУЗЫКА МЫСЛИ (ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ)
"ПЕРЕЖИТЬ ЧУЖОЕ КАК СВОЕ" (Николай Онуфриевич Лосский)
Мария Купчинова. "Плывут кораблики надежды..." (о книге Юрия Михайлова "Несбывшееся")
Все публикации
Лариса Ефремова

Москва
Комментарий
Дата : Вт. Июль 24, 2012, 14:20:25

Пойду, Алексей, перечитывать Честерстона. После таких рекомендаций увидела его по-новому.))

Отдельная благодарность - за стиль изложения, в который раз удивляюсь вашему писательскому потенциалу, сосредоточенности, вовлеченности в предмет разговора. Спасибо.
Наталья Баева

Москва
Комментарий
Дата : Чт. Август 02, 2012, 01:57:11

Алексей, очаровал просто Честерстоном))) Пойдемте, Лариса, вместе его перечитывать. А потом еще раз перечитаем эссе Алексея, которое и правда так написано, что к нему хочется возвращаться независимо от Честерстона)))
Ирина Митрофанова

Москва
Комментарий
Дата : Чт. Август 16, 2012, 11:34:02

Так увлекательно изложено, образно даже. Мне вот эта характеристика очень понравилась:"дух жилистой хозяйственности и сановитой серьёзности". Леш, может, тебе, помимо лирики и прозаических миниатюр еще и рассказы попробовать писать, у тебя вполне может получится, ты здорово показал характер Честера, как ты его понимаешь.

Вход

 
 
  Забыли пароль?
Регистрация на сайте