Заказать третий номер








Просмотров: 2297
21 июля 2012 года

Странно ли, что образ бродяги всегда ассоциировался у меня с уютом, а весна - с осенью? Странно ли путешествие, затеваемое ради ночлега и очага?

В мировой литературе существует писатель, давший уверенный ответ на эти мои ассоциативные сомнения, и ответ звучал примерно так: нет, подобные вещи ничуть не странны, дорогой читатель.

Писателя зовут Гилберт Кийт Честертон, и для меня он оказался на редкость великодушным, парадоксальным, ироничным и добрым собеседником, а в чём-то даже провидцем «моих» собственных мыслей, но ещё больше – провидцем уже наступившего настоящего. Собеседником – и невольным искусителем на предмет слабости человеческой, азартным следопытом с небесной кротостью и нежностью самых лучших закатов детства.

Что мы, читающая публика, знаем о Честертоне? Что он – остроумный детективщик (о похождениях отца Брауна кто-нибудь да слышал), странный проповедник христианства и горячий спорщик, чьих дискуссионных замечаний не избегли в своё время ни Герберт Уэллс, ни Бернард Шоу, с которыми наш герой состоял в нежнейшей дружбе.

Что о его внешности, напоминающей героев «Гаргантюа и Пантагрюэля», ходили анекдоты, приправляемые самим Честертоном добродушным попустительством и усмешкой.

Как видим, в самом облике писателя, сохранённом веками, не усматривается ни одно из качеств, привычно(?) наблюдаемых нами у «гениев»: нет тут ни мрачной, углублённой в себя созерцательности, ни пафосного надрыва, ни ледяного тщеславия и высокомерия небожителей. Образ Честертона остался для нашего умственного взора необратимо, неизлечимо другим, его «диагноз» другой – «слишком ребёнок», как писала переводчик его книг Наталья Трауберг. Правда, Хорхе Луис Борхес попытался однажды «разоблачить» благодушие нашего автора, увидев в нём умелую баррикаду, которую воздвиг себе против мира певец мирового же абсурда, но борхесовские выводы выглядят довольно спорными орудиями по перетаскиванию полюбившегося писателя в свой пессимистический лагерь.

Как бы то ни было, Честертон, живший в одно время (конец 19-первая половина 20 в.в.) с теми, кто создавал литературу высокого модерна с её тотальными установками на остранение и дегуманизацию, умудрился проделать обратную работу: вернуть вещам «выпуклую радость узнаванья» и поставить человека – нет, не в центр – а в то место, где он смог бы разговаривать с Богом по-прежнему ценой абсурдистских кувырканий сюжета и попеременного предоставления слова безумию и нормальности, предъявляющими  свои изнаночные стороны читателю.

Он, живший в действительно великую эпоху, где сосуществовали вместе уходящий и наступающий века, дух жилистой хозяйственности и  сановитой серьёзности с духом неизведанных открытий и нередко дерзких и яростных завоевательных походов «сверхчеловеков» «в страну невозможного», представил эту картину в своих романах как весёлую неразбериху, продолжающую быть таковой, пока кто-нибудь не догадается, что ни победителей, ни проигравших не существует (их просто выдумали неумные люди), а есть лишь понявшие и не понявшие таинственный свет в глазах ребёнка.

Конечно, Честертон – сын своего века. Деловитые учёные, раз и навсегда уверенные в превосходстве материи над  духом, зажигательные острословы и пьяницы, не чуждые благородных порывов, самозабвенные чудаки – устроители феерических бурь в стакане, тайные агенты жутких подозрительных организаций, суровые леди, владельцы пансионов – вся эта компания, населяющая его книги, кажется, с лёгкостью могла бы переселиться в пьесы Оскара Уайльда.

Но сам Честертон видится среди своих героев – хмурых вечных подростков и любезных джентльменов – тем «поэтом порядка», кротким искателем приключений, какого он изобразил в своём романе «Человек, который был Четвергом». Приключение – оно ведь тоже должно привести к порядку, к душевной ясности и покою, уверен Честертон, так же, как летний ливень готовит наслаждение тишиной и глубиной поднебесья.

Приключение – это душевное расследование, в конце которого нас ждёт разгадка нашего предназначения.

Конечно, он писал притчи, где чистота незамутнённого Промысла определяет милосердную улыбку автора и чудесные коллизии, приближающие к Промыслу героев.

В другом романе-притче «Жив-человек» главный герой, чтобы сделать острее своё ощущение счастливой семьи и своего дома, предпринимает кругосветное путешествие, услыхав в «удобный» момент, что земля кругла. Так Честертон разрешил мои сомнения по поводу путешествий.

А человек до сих пор ведь обманывается видимой новизной. Не подозревая, что его дом – это и есть его главная цель.

 

 


 
No template variable for tags was declared.
Лариса Ефремова

Москва
Комментарий
Дата : Вт июля 24, 2012, 14:20:25

Пойду, Алексей, перечитывать Честерстона. После таких рекомендаций увидела его по-новому.))

Отдельная благодарность - за стиль изложения, в который раз удивляюсь вашему писательскому потенциалу, сосредоточенности, вовлеченности в предмет разговора. Спасибо.
Наталья Баева

Москва
Комментарий
Дата : Чт августа 02, 2012, 01:57:11

Алексей, очаровал просто Честерстоном))) Пойдемте, Лариса, вместе его перечитывать. А потом еще раз перечитаем эссе Алексея, которое и правда так написано, что к нему хочется возвращаться независимо от Честерстона)))
Ирина Митрофанова

Москва
Комментарий
Дата : Чт августа 16, 2012, 11:34:02

Так увлекательно изложено, образно даже. Мне вот эта характеристика очень понравилась:"дух жилистой хозяйственности и сановитой серьёзности". Леш, может, тебе, помимо лирики и прозаических миниатюр еще и рассказы попробовать писать, у тебя вполне может получится, ты здорово показал характер Честера, как ты его понимаешь.

Вход

 
 
  Забыли пароль?
Регистрация на сайте