Заказать третий номер

Просмотров: 2239
27 Февраль 2012 года

Юрий Александрович Кувалдин (р. 1946) – писатель, публицист, издатель, редактор журнала "Наша улица". Родился и живет в Москве. Окончил филфак МГПИ им. В.И.Ленина. Автор книг прозы "Улица Мандельштама" (1989), "Философия печали" (1990), "Избушка на елке" (1993), "Так говорил Заратустра" (1994), "Родина", (2004), "Сирень" (2009) и многих других. Издавал книги множества русских писателей, среди которых Фазиль Искандер, Юрий Нагибин, Лев Разгон, Евгений Блажеевский.

Недавно Юрий Кувалдин отпраздновал 65-летний юбилей. В жизни ему довелось испробовать себя в самых различных ипостасях. Он работал фрезеровщиком, шофером такси, ассистентом телеоператора, младшим научным сотрудником. По случаю «полукруглой» даты о жизни и творчестве с Юрием КУВАЛДИНЫМ побеседовала поэтесса Людмила ОСОКИНА.

 

– Юрий Александрович, я знаю, что вы не любите, когда вам задают вопросы, считаете людей, которые разговаривают вопросами, не вполне нормальными. А как же быть с нашей беседой, ведь я вынуждена задавать вам вопросы?

– Ну, это совершенно другие вопросы! Человек, требующий постоянных объяснений того или иного события, образов, явлений, никогда не будет творческой личностью, ибо творчество начинается с показа без объяснений. Художник просто изображает и ничего не объясняет. Так, очень трудно бывает долгое время находиться с детьми, которые буквально засыпают тебя вопросами. Вот в таком детском неграмотном состоянии шествуют по жизни 99,9% людей. Они нарезают резьбу на токарном станке, они болтают по мобильникам, они пекут булки и летают на ракетах, то есть они уничтожают свою личность, растворяясь в безличии. История сохраняет имена только индивидуальностей, не шедших в ногу со временем, создававших в творчестве свои вселенные. Я не задаю вопрос, почему с неба падает на меня вода. Я просто изображаю падающую воду. Бездарность требует ответов, бездарность разговаривает вопросами. Вопросы задают в КГБ.

– И в МВД тоже. А вы ведь в юности занимались в театральной студии именно в клубе МВД на тогдашней улице Дзержинского, 13, ныне Большой Лубянке…

– Это не протокол, а творческое дело! Вспомните, как это обставлено в замечательном фильме Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля», где Олег Ефремов занимается в студии милиции с Иннокентием Смоктуновским, вернее, их персонажи там занимаются. А у нас Владимир Высоцкий с Геннадием Яловичем в начале 60-х годов создали театр со своей студией, в которую я и пришел из своего «Славянского базара», где я жил и в котором в свое время Станиславский с Немировичем-Данченко придумали художественный театр. Я страстно читал книгу Константина Станиславского «Моя жизнь в искусстве». Моя судьба противилась советской системе, подавлявшей личность. Меня увлекло не актерство, не исполнительство чужой воли, а, наоборот, навязывание своей воли исполнителям, читателям, создание миров моих. Многие авторы, писатели и актеры соревнуются с друзьями и коллегами, а соревноваться надо с Шекспиром, Достоевским, Кафкой, Чеховым. Кем я захотел стать в юности, тем и стал: писателем. С детства нужно читать Константина Станиславского.

– Константин Станиславский действует и в вашем романе «Родина», где собраны многие выдающиеся творческие люди от художника Саврасова до писателя Булгакова. Как вам удалось добиться эффекта присутствия великих исторических фигур рядом с вымышленными персонажами?

– Критик Эмиль Сокольский сказал, что «Родина» – едва ли не самая сложная из моих вещей. В ней действуют Достоевский, Булгаков, Порфирий Петрович, Пилат, Качалов, Чичиков, Саврасов, Юрий Левитан, Исаак Левитан, Воланд, Шукшин, Гоголь. Здесь оживают символы России. Я ни в коем случае не провожу параллель с примитивно-претенциозной живописной «публицистикой» Ильи Глазунова. Я освобождаю понятие «родина» от сусальной фальши и сочиняю новую, постмодернистскую религию. Мой постмодернизм – не «прикольная» мешанина из деятелей разных эпох. Это время, где люди, на которых держится культура, запросто общаются, общаются их персонажи. Это время, в котором литература не делится на эпохи. Я также рассуждаю о тех, кто слепо поклоняется идолам. Моя героиня – доцент кафедры истории КПСС старуха Щавелева, свихнувшаяся от этой самой истории, случайно убивает свою мать (Родину-мать) и, похоронив ее на Ваганьковском кладбище, остается фанатично преданной идеалам марксизма-ленинизма. Однако прожитая жизнь кажется ей бессмысленной: «Лишь один выдающийся половой акт с секретарем райкома на столе был в ее жизни настоящим событием. Но разве расскажешь об этом событии людям?» Весь роман – это некий бред, запредельность, это, если угодно, шизофрения, однако именно она двигает мир.

– «Родина» – очень сложный роман, который вряд ли будет по зубам широкой публике…

– Серьезная художественная проза аналогична симфонической музыке. Писатель пишет для ценителей литературы, находя то, чего в не было в устной речи, потому что, на взгляд простых людей, «длинно и скучно». Это словосочетание в моей редакции употребил один способный автор, после чего я его сразу же попросил выйти. Навсегда. Неподготовленный читатель желает сразу получить понятный ответ. Он хочет знать: хороший этот персонаж или плохой, и, как в школе, стремится выставить оценки. Злейший враг литературы – оценочность, делающая из художественной литературы протокол. Нельзя писать: «Он был хороший человек». Нужно показать человека в движении, в молчании, в светотени. Начинающие авторы сплошь и рядом оценивают своих персонажей – «красивая женщина», «жаркий день», вместо того чтобы написать, что у женщины глаза отражали небо и губы пульсировали, как сердце, а про жаркий день написать то, как рубашка прилипла к позвоночнику.

– Я правильно поняла, что художественная проза отличается от оценочности главным образом тем, что показывает мир в развернутости пластической живописи?

– Конечно. Вкус вырабатывается с детства на классической литературе, серьезной музыке, живописи, театре. Когда у человека прекрасный вкус, он больше всего доверяет сам себе. Люди, доверяющие себе, не беспокоятся о том, любят их или не любят. У них нет времени задумываться над этим, потому что они всецело поглощены творчеством. Вера в себя есть основа творчества и основа жизни во всем ее разнообразии.

– Но в жизни много людей с хорошим вкусом, но ничего из себя не представляющих в творческом плане. Они прекрасно поддерживают беседу, но в итоге бесследно исчезают с лица земли. В чем тут дело?

– Я много раз встречался с довольно умными людьми по части ведения застольных разговоров.Проходило время, и эти умные люди куда-то пропадали. Один такой умный с очень хорошей зарплатой, с рыжим портфелем ходил ко мне в гости в 70-х. Он не просто выглядел как доктор экономических наук – он был им: лысый, в очках с модной тогда тяжелой роговой оправой, при галстуке, в дорогом твидовом клетчатом пиджаке. Разговаривал он чуть надменно и лениво и, когда я читал что-либо из своей прозы, старался найти в ней слабину, чтобы прицепиться и покритиковать. Потом он перестал ко мне ходить, и позже я узнал, что он заболел и умер.

– Вы замечательный писатель, директор собственного издательства «Книжный сад», главный редактор своего журнала «Наша улица». Как вам удается везде успевать?

– Мое издательство и журнал, который теперь выходит только в Интернете, – это я сам, без помощников. Я писатель, издающий книги. Сам пишу, редактирую, верстаю, решаю производственные вопросы. Издательская деятельность – это вспомогательная часть моего писательского творчества. А в творчестве принцип «ни дня без строчки» возведен мной в идеал. Я каждый день работаю с утра до ночи. Все остальное – отринуто.

– В прошлом году в «НГ-Ex Libris» был напечатан ваш рассказ «Новоконная площадь», в котором вам удалось провести меня по такой Москве, которую я никогда не знала, но после рассказа узнала и полюбила.

– Как-то я перечитал этот рассказ, и меня потянуло на могилу Роберта Фалька. Я зашел на кладбище с Малой Калитниковской улицы. Солнце висело вертикально прямо над головой, как люстра. Кладбище напоминало парк южного города, со светом и тенью в буйстве зелени. Из зеленой массы кое-где выглядывали огромные черные памятники купцам XIX века. Я помнил, что тогда наткнулся на могилу Роберта Фалька случайно, ища на кладбище кого-нибудь из знаменитостей. Это и послужило идеей написания рассказа. Теперь «Красная мебель» Фалька стояла у меня перед глазами, когда я пытался найти могилу художника. Сквозь сплошную зеленую стену я пробрался к черной ограде, где среди травы в человеческий рост едва проглядывала мраморная табличка с именем Фалька. Я поставил портфель и принялся рвать с корнем траву. Дикое солнце лежало на моей голове. Пот лил ручьями, но я, как вьетнамец, пропалывающий рис, не разгибаясь, работал полчаса, пока ни одной травинки в ограде не осталось. В цветнике за табличкой росла рябина. Грозди ее были цвета «Красной мебели».

– Почему вы, Юрий Александрович, не симпатизируете людям, вступающим в спор? Вы рекомендуете вообще никогда не спорить?

– Малокультурные люди всегда вступают в спор, тогда как надо смиренно опускать руки и молчать. Дурак всегда хочет встать на одну доску с мудрецом и придать себе статус силы.

– Сила отступает с развитием интеллекта и культуры?

– Не нужно иметь слишком возвышенной души, чтобы понять, что в этом мире нет ничего постоянного, что все стремления к постоянству только суета, что наши бедствия бесконечны, что смерть, ежеминутно нам угрожающая, должна неотвратимо привести к страшной необходимости или исчезнуть, или вечно быть несчастными.

– Юрий Александрович, первая ваша книга называлась «Улица Мандельштама». В ней собрано несколько повестей, в том числе повесть о стихах, которая дала название книге. Как складывалась ее издательская судьба?

– Теперь, оглядываясь назад, я чувствую, что успокоилось мое сердце, страсти приглушились, а книга, вот она – живая, в моих руках, я листаю ее, читаю. Книга писалась в 60–70-е годы, и после рукопись ее побывала чуть ли не во всех московских издательствах. Насквозь коррумпированные, они печатали только своих, допущенных к кормушке, которые делились с редакторами чуть ли не половиной гонорара, как бы сказали сейчас, «откатывали» нужную сумму. Везде мою книгу «зарубали». И только в «Московском рабочем» книга зацепилась в конце 70-х годов и лежала лет 10 до своего издания, когда рухнули оковы тоталитаризма. Кстати говоря, на «Улице Мандельштама» в 1989 году прекратила существование цензура. «Вам повезло, – сказала рыжеволосая уполномоченная главлита, – что нас упразднили, иначе ваша книга еще долго бы не вышла», – и симпатично рассмеялась.

– Немудрено, ведь советские издательства были удавкой на горле свободного художника...

– Именно так. Нужно быть абсолютно уверенным в своей правоте, чтобы десятилетиями писать в стол. Свободой творчества пронизана вся моя жизнь, и книга «Улица Мандельштама» идет в авангарде этой свободы, поскольку Осип Эмильевич победил «век-волкодав»! Тело бренно, слово бессмертно. Это я уяснил в юности, когда начал писать и когда вдруг понял, что смерть поджидает и меня, пусть в отдаленном будущем, но она неминуема. И вот тогда один умный человек, бывший священник, подсказал: «Пиши. Слово не умирает, потому что Слово есть Бог!» Это так подействовало на меня, что я стал отделять тело от Слова. Человек рождается бессловесным животным, и только благодаря запечатлению в Слове становится человеком.

– Вы часто говорите, что писатель не работает по горизонтали, то есть со своими современниками, хотя неким образом участвует в их жизни, например, проводит вечера в ЦДЛ. Но вы эти вечера называете эстрадой, а не литературой. Почему?

– Литература – это одинокое писание за столом. Конечно, с младых ногтей нужно как можно больше читать классики. Писатель вообще начинается с читателя. Загораясь от книги Достоевского или Кафки, он пишет свое на таком же высоком художественном накале, как, к примеру, писал «Москва–Петушки» Венедикт Ерофеев, вдохновившись Евангелием от Иоанна.

– Но, Юрий Александрович, вы понимаете, что это очень жестокая вещь – «иметь право» порвать связи с авторитетами?

– Еще как понимаю! Поэтому нужно стать ведущим: писать то, что только ты хочешь написать, вывернув себя наизнанку, отбросив все табу, но, возвысившись в художественном проникновении в сущность вещей на предельной искренности, как будто ты выпил стакан водки и говоришь то, что думаешь. Я даже могу перефразировать знаменитую поговорку: «Что у трезвого на уме, то у писателя (пьяного) на языке!» Юрий Нагибин, прочитав мою вещь, позвонил мне и прокричал: «Я восхищен вашей повестью, вашей свободой!» Именно так и надо писать. Чтобы читателя пробрало от чувства, будто я залез в его шкуру и знаю все его подвальные тайны вдоль и поперек.

Беседовала Людмила Осокина, "Еxlibris"

 

 
 
Валерий Былинский - лауреат премии "Ясная поляна"
ЯНА ДЖИН. ANNO DOMINI — ГИБЛЫЕ ДНИ. Перевод Нодара Джин
ВЛАДИМИР СКОБЦОВ. ЖАР-ПТИЦА (Юнне Петровне Мориц)
Ингвар Коротков. "А вы пишите, пишите..." (о Книжном салоне "Русской литературы" в Париже)
ИНГВАР КОРОТКОВ. ПАРИЖСКИЕ ЗАМЕТКИ
Сергей Уткин. "Повернувшийся к памяти" (многословие о шарьинском поэте Викторе Смирнове)
«ШИНЕЛЬ» ПЛАТОНОВА (Об одной статье Георгия Адамовича)
Сергей Федякин. "Вышедший из крестьянского космоса" (о Василии Белове)
"ВСЁ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРЕЖДЕ..."
Мария Купчинова. "Плывут кораблики надежды..." (о книге Юрия Михайлова "Несбывшееся")
Геннадий Красников. "Сизифов мост над рекой Времени" (Дневник Сергея Есина. Опыт прочтения)
Все публикации
Василий Зозуля

Нижневартовск
Комментарий
Дата : Ср. Март 07, 2012, 23:19:49

Чем отличается русский человек, от любого другого человека?.. Не надо в голове перебирать тысячи ответов, достаточно сказать два слова, а именно – Русским языком. Этим сложным, многоуровневым, гармоничным, полифоничным выражением Русской мысли. Писатель, как жрец, обязан хранить и приумножать традиции языка. Вне языка - нет писателя, ибо язык – духовная плоть писателя. Мы говорим «духовная плоть», подразумевая, что плоть – может быть подвержена болезни, и ныне, как раз и наступило такое время, когда русский язык болеет тоже. Как долго продлится оно, сказать определённо нельзя, поскольку вместе с русским языком болеют и писатели. Симптомы этой болезни не столько соматические, сколько духовные, выражаются они посредством гордыни. Человек, а в данном случае, писатель, видит только своё отражение. Если же какая-либо «поверхность» не отражает его, эта «поверхность» зачисляется им в разряд вредных, опасных, и подвергается низложению. Менее всего, этой болезни оказались подвержены – поэты. Форма поэтического изложения, как «соломинка», оказалась прочнее тех «страховочных канатов», которыми «обвязываются» писатели, когда оказываются один на один с чистым листом бумаги.
Прочитав интервью, я захотел прочесть и тексты этого писателя. Нашёл и прочёл. Не пожалел. Нарциссизм у Юрия Кувалдина уже неизлечим, как сифилис в конце третьей стадии. Его эссе «Жизнь в тексте», «Что такое Шолохов?» – тому подтверждение. Если Николай Васильевич Гоголь писал, что «…редкая птица долетит до середины Днепра…», то в случае текстов Юрия Кувалдина, я едва «доплыл» до «берега», который знаменует собой окончание статьи. Я не могу назвать его бездарем, но бессовестным человеком – да! Уже обретена и рукопись «Тихого Дона», с авторской правкой Михаила Александровича Шолохова, где видно как рождался тот, или иной эпизод романа. А Кувалдин об этом не пишет, он пишет об аутизме Шолохова, злом гении Серафимовича, неоднократно повторяя, что автором «Тихого Дона» был на самом деле Крюков… Приплёл какого-то старика-колхозника с басней, что Шолохов двух слов связать не мог… Вначале я подумал, что человек «зло шутит», потом вчитался, нет, это не шутка, в то, что им написано – он верит! Мало того, написал бы для себя – прочитал, похвалил бы себя «по-пушкински», и всё. Он же в эту ахинею заставляет верить нас, читателей! Ладно, мы, те, у кого за плечами Литературный институт, нас на «мякине» не проведёшь, а другой человек, он же в это всё поверит, у которого не преподавал Борис Андреевич Леонов и Сергей Романович Федякин (в институте, вообще, сложилась целая плеяда превосходных преподавателей, подвижников своего дела). Кувалдин советует в эссе «Жизнь в тексте» закрыть Литинститут, как пережиток Советской системы. С таким же успехом, тогда надо закрывать и РАТИ и ВГИК, школу-студию МХАТ, другие театральные вузы, а так же консерватории… В Западной Европе есть же подобные учебные заведения, а нам не надо, мы живём в другой стране… Мне думается, что это Юрий Кувалдин приехал к нам из другой страны. Только чужой безродный человек может так говорить. Каю в сердце проникла льдинка, и он перестал любить, видимо, и Юрий Кувалдин живёт с такой «льдинкой»….

Вход

 
 
  Забыли пароль?
Регистрация на сайте