Заказать третий номер

Просмотров: 1339
16 Февраль 2012 года

Сенчин Роман Валерьевич. Родился в 1971 году в городе Кызыле. Окончил в 2001 году Литературный институт имени М. Горького. Автор книг «Афинские ночи», «Минус», «День без числа», «Московские тени», «Ёлтышевы», «Иджим», «Лёд под ногами», «На чёрной лестнице», «Информация» и др. Награждён премиями еженедельника «Литературная Россия», журналов «Кольцо А» и «Знамя», премиями «Венец», «Эврика» и Горьковской литературной премией.

Роман, прошедший год можно считать для тебя удачным. В разных издательствах вышло, если не ошибаюсь, семь твоих книг! Это и новые произведения, и старые, и даже критика. Для молодого писателя, работающего в жанре серьёзной литературы, это просто фантастический успех!

– Да, пожаловаться не могу. Даже страшновато от такого изобилия… После успеха книги «Ёлтышевы» в 2009 году издатели проявили ко мне серьёзный интерес. Хорошо, что у меня оказались запасы текстов, которые публиковались в журналах или издавались лет десять назад. Было, в общем, что показать издателям. Правда, есть опасность перекормить собой читателя, увязнуть в редактировании своих старых вещей, поэтому отношусь к такому обилию с некоторой тревогой. Надо писать новое.

А в чём, как ты считаешь, притягательность твоих романов, повестей, рассказов? Если их так активно издают, значит, есть на них немалый спрос? В то же время многие критики упрекают тебя в пессимизме, в «чернушничестве», в смаковании неприглядных сторон жизни. Может, время такое, и твои книги, отражающие общее неверие в себя и упадок духа, потому и пользуются популярностью у читателей?

– Большого спроса на свои книги я не наблюдаю. Есть, конечно, люди, которые читают и обсуждают их, но таких не так уж много. Правда, это, судя по дискуссиям в Интернете, люди думающие, пытающиеся разобраться в сегодняшней жизни. Я пишу в основном о том времени, в котором живу. Светлого в нём мало. Что в девяностые, что в нулевые, что в первый год десятых… Кстати сказать, вообще в русской литературе отображались и отображаются по большей части тёмные стороны, поэтому пессимистом, чернушником я себя не считаю. Намеренно ведь краски не сгущаю.

При таких активных продажах ты, вероятно, состоятельный человек? Ну, во всяком случае, на безденежье жаловаться не должен…

– Да какие активные продажи… Хорошо, если три тысячи экземпляров за два года расходится. Правда, «Ёлтышевы» допечатывались, но о них много писали критики, рецензенты, в финал нескольких премий эта книга попала… Периодически безденежье донимает. Но в систематической нехватке денег виню себя – я довольно пассивный человек, а под лежачий камень, как известно, вода не течёт. Или течёт, но очень узенькой струйкой…

А что даёт работа в «Литературной России», где ты являешься заместителем главного редактора? Нет желания заниматься исключительно литературой, как это делают многие другие писатели? Ведь работа в газете отнимает массу времени и творческой энергии…

– Не могу сказать, что работа в газете отнимает массу времени и энергии, наоборот, подпитывает энергией. Думаю, что пишущему прозу нужно участвовать в литературной жизни. Да и тех, кто сидит в своих квартирах или на дачах и выдаёт раз в год или два-три новый роман, не так уж много. Большинство писателей работают журналистами, в издательствах, пишут рецензии, участвуют в жюри… Литературных еженедельников у нас от силы пяток на всю страну, поэтому быть сотрудником одного из них – по-моему, полезно. У меня в «Литературной России», в общем-то, не журналистская работа, не репортёрская. Я свободен в том, о чём писать статью или рецензию, с кем делать интервью. Мне приятно, что благодаря в том числе и мне вокруг газеты собираются разные, очень интересные авторы, что в каждом номере происходит изучение современной русской литературы… Конечно, в идеале писателю стоит зарабатывать на жизнь далёкими от литературы вещами, но мало у кого в этом случае достанет сил после рабочего дня сесть за стол и писать. Хотя если бы больше врачей, электриков, физиков-ядерщиков занимались литературой, это бы её здорово обогатило. Сегодня проза питается по большей части сама собой.

У тебя репутация писателя, которому «недодали» премий. Ну если говорить о крупных наградах. А ведь это действительно так. Стабильно входить в шорт-листы, но не побеждать – должно быть, это чертовски обидно?

– Да нет, не чертовски… Конечно, премия бы не помешала, особенно её денежное наполнение, но и выход в финал – огромная честь. Я думаю, присутствие «Ёлтышевых» в нескольких финалах принесло книге большой плюс. Может быть, даже больший, чем получение той или иной премии… В итоге книга получила Горьковскую премию, и это, по-моему, очень подходящая для «Ёлтышевых» награда.

Если говорить о твоих ровесниках, кого бы ты выделил? Скажем так, кого ты мог бы назвать своим соперником, с кем ты соревнуешься как прозаик?

– В начале нулевых появилось много близких мне писателей. Они пишут о том, что мне интересно, языком, какой я понимаю. Назову несколько имён – Илья Кочергин, Сергей Шаргунов, Захар Прилепин, Денис Гуцко, Ирина Мамаева, Анна Козлова, Андрей Рубанов… У Дмитрия Данилова есть отличная книга – «Горизонтальное положение». Есть Михаил Тарковский, который значительно старше меня и моих сверстников, но публикует прозу с начала нулевых. Есть Олег Павлов… Соперниками никого не воспринимаю, но иногда чувствую зависть. «Эх, – думаю, – мне бы такой рассказ написать. Мне бы вот эту фразу…» Чувства зависти не боюсь. У Пушкина есть мудрая мысль: «Зависть – сестра соревнования, следовательно из хорошего роду». В этом плане, конечно, вольно или невольно соревнуюсь с теми, кто мне близок. Иногда спорю. Да и у других вижу это. Например, роман «Домик в Армагеддоне» Дениса Гуцко – это спор с «Санькой» Захара Прилепина.

А из писателей старшего поколения? Не берём сейчас оставшихся фронтовиков и даже поколение Белова–Распутина. А вот тех, кто пришёл до так называемой перестройки или во время неё…

– Я начинал писать в середине восьмидесятых, ещё школьником. После короткого периода экспериментов в жанре приключенческой литературы, фантастики занялся так называемым реализмом – стал пытаться фиксировать на бумаге то, что происходило со мной, моими приятелями, соседями… Конечно, кое-что придумывал, но старался, чтобы события перетекали на бумагу по возможности точнее, люди говорили, как в жизни. И, глядя на современную литературу того времени, я видел, что она очень отличается от реальной жизни. Кроме разве что Распутина, Шукшина, но они писали о шестидесятых-семидесятых годах. Восьмидесятые же почти не фиксировались. Но в конце десятилетия появились публикации тех, кто мне оказался очень близок: Людмила Петрушевская, Сергей Каледин, Юрий Поляков, Юрий Коротков… К сожалению, писателей того поколения было немного, точнее, то поколение не пускали в литературу, много талантов наверняка было загублено. Отлично, что в последние десять–двенадцать лет журналы, да и уже и издательства не боятся публиковать тексты совсем молодых. Маринование вышло из моды.

Ты часто сталкиваешься с таким явлением, как писательская зависть? Можешь рассказать наиболее характерные случаи?

– С откровенной чёрной завистью не сталкиваюсь, а вот со злобой приходится сталкиваться часто. Особенно много её в Интернете. Есть писатели вроде успешные, талантливые, которые до судорог ненавидят, например, Прилепина. Мне это непонятно. Нет, я могу представить писателей, которым и сам Прилепин, и его тексты отвратительны, но с этим нужно бороться своими текстами, а не обзываться… В общем-то, как мы знаем по разным воспоминаниям, писательский мирок всегда отличался агрессивностью, нечистоплотностью. Но если прежние поколения шипели, то новое благодаря Интернету перешло на ор. Это неприятно. Впрочем, в шипении за спиной тоже хорошего мало.

Ты ведь не только прозаик, но ещё и критик. А вот что тебе не нравится в собственном творчестве? Если бы ты ради эксперимента написал критический разбор творчества Сенчина-прозаика, то за что бы ему досталось от Сенчина-критика?

– Если бы я писал о Сенчине, то ругал бы его за однообразие, за самоповторы. За мелкотемье. Когда я пишу статьи и рецензии, я почти оптимист. Я верю, что писатели могут увидеть и показать сильного героя, создать большой многолинейный роман, который покажет наше время широко, полно. Я копаю свой карьерчик, почти нору, и расширить его не в состоянии. По крайней мере, пока…

Беседу вёл Игорь ПАНИН

Три обязательных вопроса:

В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– В общем-то, критикам всегда казалось, что они живут в очень неблагополучное время. Белинский выуживал какие-то крохи из вала тогдашней прозы (поэзией он был почти доволен). Его последователи да и противники тоже не кричали, что пришёл золотой век. Но в итоге мы видим, что каждое десятилетие, начиная с тридцатых годов XIX века, оставило нам одно-два-три произведения, которые живут, которые читают. Может быть, лишь сороковые-пятидесятые годы века XX и конец семидесятых – начало восьмидесятых можно назвать тёмными. Впрочем, у кого-то иное мнение… Наше время очень богато на отличную прозу. Что останется, что канет, предсказать невозможно, но главное – есть разнообразие. Правда, нет таких титанов, как Лев Толстой, Солженицын, но таких писателей в любой литературе не может быть много. То, что в последние лет пять–семь к литературе снова, правда, постепенно, начинают относиться серьёзно, внушает надежду на появление новых титанов. Впрочем, что значит мелкий писатель, крупный… Вот, к примеру, живущий в глубине России Борис Екимов, пишущий всю свою долгую жизнь рассказы о своём пятачке, он для меня один из крупнейших писателей, хотя почти незаметный. А есть те, кто у всех на слуху, чьи книги разлетаются десятками тысяч, но для меня они – пена.

Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можешь ли ты представить ситуацию «литература без читателя» и будешь ли продолжать писать, если это станет явью?

– Ответ на этот вопрос будет продолжением предыдущего… Последними властителями дум, наверное, были Шукшин, Распутин, Трифонов, Солженицын. Но Солженицын властвовал в семидесятые–девяностые уже не прозой… С наступлением перестройки погибла и тогдашняя современная литература. Её захлестнула, с одной стороны, так называемая возвращённая литература, ранее запрещённая, а с другой – публицистика… Потом появились книги Владимира Сорокина, Пелевина, которых, при всём их таланте, властителями дум назвать сложно. Каждую новую книгу Пелевина бурно обсуждают, но потом приходят к выводу, что это не более чем стёб, хотя и талантливый. То же и с Сорокиным… У писателей старшего поколения после бури перестройки что-то сломалось в их писательской лаборатории, как точно выразилась некогда Мария Ремизова… Для того чтобы быть властителем дум, нужно писать о том, что волнует большинство людей. При этом писать, не побоюсь этого слова, – серьёзно. И вдобавок одновременно и сложно, и просто. Для меня эталон – повесть Распутина «Деньги для Марии». Вещь по форме очень простая, но в ней столько вопросов, которые сидят у меня в голове уже лет двадцать пять и не дают покоя. То же и со многими рассказами Шукшина, с повестью «Для пользы дела» Солженицына, «Обменом» Трифонова, не говоря уже о произведениях прозы первой половины XX века, XIX века… А насчёт литературы без читателя, то это, по-моему, ей сегодня не грозит. Был период в девяностые, когда казалось, что современной литературой интересуются лишь несколько сотен человек – редакторы, критики… Сегодня читатель к литературе возвращается. Но если вдруг читатель исчезнет, то на меня это, думаю, не слишком сильно повлияет. Я пишу в первую очередь для себя. Хотя сложно сказать… Всё-таки я довольно сильно отравлен вниманием.

На какой вопрос ты бы хотел ответить, но я его не задал?

– В последние месяцы много говорят о политике. Крупные митинги в Москве дали обильную пищу рассуждать, что грядут большие перемены. По-моему, ничего существенно не изменится. Если не произойдёт какой-то катастрофы с продуктами питания, сигаретами, то существующее положение дел сохранится надолго. Но пребывать в уютной полудрёме, как это было с большинством населения России в нулевые, нельзя. Нужно по крайней мере размышлять о происходящем, пытаться понять, что будет со страной через двадцать-тридцать лет. По моему мнению, если ничего не менять, в первую очередь в экономике, страну ждёт гибель. И тот евроремонт, что произведён в большинстве крупных городов, лишь видимость благополучия… История показывает, что перемены в России очень редко происходили в лучшую сторону, поэтому лично я не знаю, хорошо или плохо, что довольно большая часть народа проявляет гражданскую активность. С другой стороны, меня самого тянет на митинги, причём на радикальные. И не отпускает чувство, что все мы медленно, но верно сползаем в глубокую яму, из которой наши дети и внуки могут и не выбраться.

"Литературная газета"

 

 
 
ЯНА ДЖИН. ANNO DOMINI — ГИБЛЫЕ ДНИ. Перевод Нодара Джин
ВЛАДИМИР СКОБЦОВ. ЖАР-ПТИЦА (Юнне Петровне Мориц)
Ингвар Коротков. "А вы пишите, пишите..." (о Книжном салоне "Русской литературы" в Париже)
Сергей Федякин. "Вышедший из крестьянского космоса" (о Василии Белове)
Мария Купчинова. "Плывут кораблики надежды..." (о книге Юрия Михайлова "Несбывшееся")
Геннадий Красников. "Сизифов мост над рекой Времени" (Дневник Сергея Есина. Опыт прочтения)
Все публикации

Вход

 
 
  Забыли пароль?
Регистрация на сайте