Той, что странствовала вместе со

 мной по выдуманным континентам

«…Растите, как роза, растущая на поле  при потоке.

Издавайте благоухание, как ливан. Цветите, как лилии,

распространяйте благовоние и  пойте песнь…»

 (Сир., 39, 16-18)

Мои родители живут будущим. Ну, может быть – настоящим. Когда они встречают на улице кого-нибудь из Монферрана или Плезантвиля – мест, где  провели лучшую, наверное, часть жизни – они стараются отвернуться. Потому что это – из прошлого. А они живут будущим. Или, по крайней мере, настоящим. И вполне счастливы от того, что дело обстоит именно так.

Меня же интересует как раз прошлое. Или  - как максимум – происходящее сейчас, сегодня, у меня на глазах. Ведь в том, что уже состоялось, можно попробовать разобраться. То, что происходит сейчас, не таит особых загадок – во всяком случае, в момент, когда происходит. Что же касается будущего… О нем можно только предполагать. На него можно только надеяться. Но часто ли сбываются наши надежды? Вот поэтому мне больше нравится прошлое. Потому что оно честнее. Потому что оно надежнее. Потому что оно не обманывает.

 МОНФЕРРАН

…Впервые меня привезли в Монферран в тот час, когда летучие мыши, сосредоточенные и осмотрительные, возвращаются в свои дневные убежища под сводами старого вокзала. Мне было, наверное, лет пять или шесть, но я отчетливо помню их полет, стремительный и почти незаметный, безукоризненно рассекающий предрассветную дымку в гармоничном и безошибочном стремлении к цели. С тех пор я люблю этих маленьких и бесстрашных летчиков и сколько себя помню, рисую на каждом свободном клочке каждой рабочей тетради их неудержимые силуэты.

История, пролетая однажды над дальней окраиной мира, обронила этот городок из связки ему подобных,  и он втиснулся, как сумел, между морем, небом и зеленоватой охрой предгорий, густо поросших можжевельником и тамариском. Родители жили здесь в те благословенные времена, когда о наркотиках, хиппи и рок-музыке  принято было говорить вполголоса, потом отправились колесить по свету, как и многие их товарищи, для которых этот город не успел стать кукушкиным гнездом, не заклеймил их извечным проклятьем провинции или не превратился в неспешный путь в последний покой. Мне повезло, и я не связываю с ним ни первое, ни второе, ни третье. Для меня он остался всего лишь теплым клочком земли, где я некогда проводила летние месяцы, пронзительно отмеченные в душе терпким привкусом юности и короткого счастья.

С тех пор прошло много лет, и боюсь, что теперь я его уже не узнаю. Говорят, что старый вокзал давно снесли, и о его белой балюстраде из фальшивого мрамора напоминают сейчас только три пальмы, стоявшие когда-то напротив колонн, да и они мало похожи на те, что я помню, и их  экзотически стройные кроны уже не отзываются диковатой африканской мелодией на порывы южного ветра, налетающего с побережья. Вместо бедняцких лачуг, тут и там карабкавшихся по склонам, построили гостиницы для бесцеремонных туристов, и старая дорога, ведущая к ближнему пляжу, не петляет больше по краю обрыва, а стала прямой, как стрела. Но время, тем не менее, не так беспощадно, как о нем принято думать, и кое-что оно все-таки сохраняет. Мне кажется, что родителям, если бы они вдруг надумали приехать сюда, опять понравилось бы сидеть на террасе уцелевшего чудом кафе, которая все так же прячется от полуденного зноя под полосатыми тентами, и слушать музыку волн, самую древнюю на земле.   И так же, как много лет назад, запотевал бы у них в ладонях бокал ледяного «дайкири».

Нисколько не изменилась и площадь, все так же с трех сторон обтекающая вокзал. Как и тогда, загораются в сумерках длинноногие неоновые фонари, от которых по-прежнему недостаточно света, и так же лениво и сонно, как тысячу лет назад, в предутренней мгле перебрасывают игральные кости неразговорчивые таксисты, хмуро отказывающиеся куда-либо ехать в этот не располагающий к передвижению час. И рассекают чуть тронутое кармином небо маленькие отважные воины, не боящиеся преград. 

И это помогает мне верить, что не все исчезает бесследно, что не все умирает, прощаясь со мной навсегда.

…Первым пунктом непраздного родительского паломничества стал, насколько я сейчас помню, Плезантвиль – город, лениво считающий себя неотразимым. Там, где на голубоватых от лунного света песках, под плывущее из ночных ресторанов томление саксофона, сплетаются воедино удовольствие и трагедия, где ухитряются органично сосуществовать изысканный смокинг и пляжные шлепанцы, в этом городе, снисходительно позволяющем тосковать по себе половине мира, они впервые по-настоящему узнали всю бесчеловечность любви и все бессердечие сострадания. Они поняли, что здесь, в этом городе, самодовольно нежащемся под солнцем, полет от крушения всегда отделяет один только миг, и достаточно одного неосторожного шага, чтобы соскользнуть в бездну… Их жизнь тогда очень напоминала грузовик без тормозов, стремительно катящийся под уклон: водитель делает все, чтобы жертв оказалось меньше; сам факт того, что они неизбежны, даже не обсуждается.

Думаю, что полученные там  уроки, жестокие и не оставляющие иллюзий, и стали для них,  в конце концов, роковыми, толкнув в липкие объятия мира – этого спрута, неистово тянущего к нам  ненасытные щупальца и увлекающего за собой, в свою пустоту…

Именно тогда, после недолгих месяцев, проведенных родителями в Плезантвиле, я впервые услышала, как отец напевает вполголоса песенку из популярного в те дни кинофильма – потом она будет сопровождать его всю жизнь:

                    Тяжелым басом гремит фугас,

                    Ударил фонтан огня.

                    А Боб Кеннеди пустился в пляс:

                    «Какое мне дело до всех до вас,

                    А вам – до меня...»

Сейчас мне кажется, что эти незамысловатые пронзительные слова, угодившие отцу прямо в сердце, вобрали в себя столько всякого и всего, что ему просто невозможно было от них отказаться, невозможно было выпустить из памяти ни строчки. Потому что там, в этом городе, под ажурными тенями вечных платанов, на сбегающей к морю брусчатке, уложенной некогда руками рабов, на фоне грозных в свое время руин, запомнивших медлительные тысячелетия, они впервые почувствовали на губах приторный привкус предательства и впервые задумались над тем, что человек не может быть равен миру снаружи и должен равняться лишь миру в самом себе, и что две эти субстанции невозможно слить воедино – ни при каких обстоятельствах. И сколь бы меткими ни были наши парфянские стрелы, они все равно не способны ничего изменить в том, с чем мы приходим в мир, и в том, что нам суждено после себя оставить.

                   Простите солдату последний грех

                   И, в памяти не храня,

                   Не ставьте над нами печальных вех…

                   Какое мне дело до вас до всех,

                   А вам – до меня?..

Так напевал отец, глядя на чужие закаты, пересекая чужие пространства и даже думая порой на чужом языке. И его слегка скептическая улыбка могла обманывать кого угодно, кроме двух людей на земле – меня и мамы: меня – потому что это не имело ни малейшего смысла, а маму она просто не в состоянии была обмануть. В те плезантвильские времена, когда мир впервые решил, что ему есть до них дело, они поровну разделили все выпавшие  на их долю невзгоды.

…Отношения между родителями я бы не рискнула  назвать безоблачными – в жизни случается всякое, и порой дело доходило едва ли не до разрыва. И, тем не менее, у них был прочный и правильный брак – такой, каким мне хотелось бы видеть свой собственный, если, разумеется, он у меня когда-нибудь будет. На свете не так уж много мужчин, способных удивлять и обескураживать, и я таких пока еще не встречала.

 «Мужчина должен быть с прошлым, а женщина – с будущим», - отец часто повторял эти слова и относился к маме, как  к взрослеющей дочери – с нежностью и чуть-чуть снисходительно - так, как это и должно, наверное, быть, если  людей связывает нечто большее, чем просто любовь.

С годами я начала понимать, что он далеко не всегда безупречно выглядел в ситуациях, которым мораль, привычно называемая общественной, по традиции уделяет излишне пристальное внимание. С точки зрения безнадежно здоровых людей, по преимуществу населяющих мир, он, видимо, и в самом деле  поступал порой без должной ответственности. Но мне кажется почему-то, что женщины, с которыми сводила его судьба, были ему благодарны за честность и искренность. И все еще вспоминают о нем с неотчетливой грустью – как помнят о корабле, ненадолго покинувшем  гавань, но так и не вернувшемся к ее гостеприимным причалам. 

 Я навсегда сохраню в памяти богом забытый аэропорт, приткнувшийся к  пыльной обочине мира, туман, нехотя рассеивающийся над взлетной полосой, недлинную, но все-таки очередь на регистрацию: два стиснутых непогодой авиарейса с интервалом в сорок минут  – событие для этих мест. Какая-то женщина  рассеянно заглянула мне через плечо, а затем – неизвинительно пристально – в упор, прямо в глаза. «Простите, это ваш паспорт?..» «Да, - ответила я, пока еще мало что понимая. – С ним что-нибудь  не в порядке?...». «Нет-нет, все хорошо… Так вот вы, оказывается, какая - дочь своего отца… Между прочим, я могла бы быть вашей матерью». От растерянности я только и сумела спросить:  «Духовной?». Она улыбнулась, тонко и сдержанно, будто издалека: «Нет, моя хорошая, - биологической»… 

Ее самолет взлетел раньше, а я до последней минуты вглядывалась в тающий керосиновый шлейф и думала о том, насколько мы зависим от ветреных капризов судьбы, от ее случайных, под настроение, прихотей.  Хотя в жизни, я знаю, ничто не  происходит случайно, все поступки так или иначе вознаграждаются, и за все приходится платить. Или расплачиваться – в зависимости от обстоятельств. Порой даже - самой жизнью… 

…В детстве, насколько я помню, меня считали нестандартным ребенком. Все, кроме родителей – им нравилась  некая моя отстраненность, нежелание принимать что-либо на веру, стремление ниспровергать небесспорные, по моему убеждению, истины. Школа не хотела видеть меня такой, как я есть, но ее по шаблону изготовленные плуги вели совсем уж неглубокую вспашку, и селекционеры от педагогики могли претендовать разве что на более или менее успешное орошение поля,  засеянного без всякого их участия. Сейчас я понимаю, что была почему-то готова к подобному к себе отношению, и школьные годы, называемые в песне чудесными, если и в самом деле оказались для меня таковыми, то скорее не благодаря, а вопреки не слишком усердным стараниям преподавателей. Это безмятежное для сверстников время запомнилось мне сотнями книг, прочитанных за рамками каких бы то ни было рекомендаций, низким декабрьским небом, под которым неумолимо тускнели ароматы новогодней хвои, и до отчаяния короткими месяцами летних каникул, проведенными на самом краю земли, в Монферране. И еще скупыми похвалами отца, которыми он вознаграждал тот или иной мой поступок или ненароком высказанное мной мнение – в отличие от большинства детей, я никогда не стремилась  что-либо делать в расчете на родительское воздаяние или неискренние аплодисменты прочего окружавшего меня человечества.

Родителям, как мне кажется,  изо всех сил хотелось отыскать во мне признаки гениальности. Я предпочитала не препятствовать этим усилиям. Да и сами они достаточно быстро разобрались, что здесь к чему. И никакого гения из меня, разумеется, не получилось.

Сейчас я думаю - хорошо, что все обернулось именно так и что родительские надежды не вылились в сколько-нибудь практические поползновения: меня не заталкивали насильно в ненавистное фортепиано и не нанимали за последние в доме деньги модных преподавателей английского. Благодаря этому я теперь понимаю в музыке все, что в ней положено понимать, и на правильном языке разговариваю с людьми, населяющими отличные от моего континенты. 

Не могу сказать, чтобы в те годы кто-то особо занимался моим воспитанием – я просто росла, как колючий татарник у обрыва над морем, подставляя солнцу то один бок, то другой. Родители тогда были  молоды и чересчур заняты собой, чтобы объяснять мне, что хорошо, а что плохо, и все, с чем я сталкивалась в своей полудетской еще жизни, я оценивала по наитию, иногда только чувствуя одобряющий взгляд отца или мимолетное касание маминой ладони, теплой и пахнущей мятой. Я даже не запомнила толком, чем они тогда занимались, знаю лишь, что чем-то свободным, творческим, не требующим от них каких-нибудь сверхусилий. Интересовал их по преимуществу сам процесс, постольку-поскольку – результат (в котором они, как правило, были уверены) и совсем уж в незначительной степени – сумма материального вознаграждения: родители не сомневались, что у них есть все для вполне приемлемого существования, а удовольствия дорого платить за удовольствия они не воспринимали по определению. Им случалось, конечно же, переплачивать - и вдвое, и втрое, но все, ради чего они готовы были расставаться с деньгами, лежало, как я теперь понимаю, вдали от сферы привычных в те времена товарно-денежных отношений. Потом, когда они отправились в свои бесконечные странствия, у меня не осталось ни касаний, ни взглядов, но сохранилось что-то другое, куда более важное и значительное; я ощущала его, как чертополох чувствует солнце.

Наш крохотный дом в Монферране, доставшийся родителям от деда и бабки, стоял над  старой дорогой, ведущей к ближнему пляжу; потом, когда дорогу начали выпрямлять, его просто сровняли с землей. В нем было множество книг и музыки, постоянно происходило что-то неуловимо особенное, и он полнился тающей в душе теплотой, всегда свойственной зданиям, пережившим пару-тройку эпох. «У нас маленький дом – но большое сердце», - смеясь, говорил отец, и люди, впервые попадающие в него, радостно соглашались: так все и было на самом деле, пока не умерло под безжалостными ножами бульдозеров.

Потом я к этому привыкну - от людей и домов, когда-то любивших нас,  чаще всего остаются какие-то пустяки, ничего не значащие для мира; проходит время, и они становятся  тем, жить без чего невозможно…

…Родители не любят воспоминаний и стараются как можно реже оглядываться  через плечо: что прошло – то прошло, считают они, и незачем ворошить старье, от которого нет никакого прока. Но я знаю, что раньше они думали по-другому – до тех пор, пока в их жизни не появились люди, позволяющие себе судить, что хорошо и что плохо, что можно делать в этом мире, а чего – нельзя.

У этих людей были холодные пристальные глаза, и они всегда слегка щурились при разговоре, как будто им мешал чересчур яркий свет. Они носили строгие деловые костюмы, сидевшие на них, как униформа, а их розовые рубашки и синие галстуки  безошибочно указывали понимающим, кто они есть на самом деле, эти неразговорчивые люди с внимательным взглядом, в котором посверкивала неумолимая сталь. При их появлении сразу же смолкали досужие разговоры, делалась тише музыка, а теплый ветер менял направление, скатываясь к суровым северным румбам. Более же близкое знакомство с этими людьми почти безусловно предполагало крушение судеб, безжалостное и бесповоротное, и короткое слово «навек» вовсе не выглядело при этом метафорой, оставляющей хоть какую-нибудь надежду.

Родителям выпало познакомиться с ними ближе, чем можно было того пожелать, и выбор оказался у них невелик – всего только «или-или», и поэтому у меня нет никакого права за что-нибудь их осуждать: они, как и многие, уезжали не потому, что хотели - поступить иначе они просто-напросто не могли…

 «ДОН-АМИНАДО»

 …Помню, когда мне исполнилось восемнадцать, отец, ничего не объясняя,  завел вдруг правило, поначалу показавшееся странным, – присылать отовсюду, где побывал, собственноручно отснятые видеоролики. От него и раньше, случалось, прилетали сбивчивые открытки с заснеженными альпийскими видами или островами, затерянными в океане, но  теперь все выглядело по-другому: хмурая окраина, вязкие сумерки, битый кирпич, рваные полиэтиленовые пакеты, перекатываемые ветром, бездомные в куртках с надвинутыми на глаза капюшонами, ревущая ветка сабвэя и полуразрушенный мост, на опорах которого кто-то вывел – оранжевой краской, трепещущей, как пожар: New York, South Bronx…

Сейчас мне кажется, что отец пытался таким образом  познакомить меня с миром, предостеречь от его соблазнов, показать истинную  цену всего, что он предлагает нам  в обмен на нашу душу и преданность. Жаль, что не все  у него получилось: чего стоит в мире любовь и каково настоящее лицо ненависти, мы всегда предпочитаем узнавать на собственном опыте. Хотя я искренне благодарна отцу за эти попытки –  знаю, что если бы он их не предпринимал, мне было бы больнее, и я гораздо острей ощущала бы одиночество, оказываясь с миром лицом к лицу…

Мир – неверный возлюбленный, ненадежный товарищ,