«Кто видит нынешнее, всё увидел, что и от века было и что будет в беспредельности времён — ведь всё единородно и однообразно…

Каждый стоит столько, сколько стоит то, о чём он хлопочет»

                                                                                             Марк Аврелий

         Это тот случай, когда не откладывая следует выразить уважение к труду авторов, которые годами ведут дневник, что по тяжести и терпению сравнимо разве что с Сизифовым трудом, при котором изо дня в день приходится начинать очередные страницы, словно толкая в гору неподъёмный валун, осознавая, что назавтра предстоит повторять изнурительное восхождение… Когда писатель пишет роман или повесть, он точно знает, что в его работе где-то маячит финальная точка. В случаях с дневниками, как вели их десятилетиями, к примеру, братья Гонкур, Гюнтер Грасс, Зинаида Гиппиус, Надежда Тэффи, Иван Бунин, Зинаида Шаховская, Надежда Мандельштам, Корней Чуковский, Лидия Чуковская, Юрий Нагибин, или, как мне известно, вела их (свой «личный эпос») Новелла Матвеева, точку ставит только последний вздох… Так же, годами, практически без перерывов, вот уже более тридцати лет писатель, профессор и бывший ректор Литературного института Сергей Есин создаёт давно уже ставший литературной легендой и литературным явлением уникальный Дневник, складывающийся со временем в разрозненное многотомное художественное произведение, которое (согласившись с автором), можно назвать и романом… 

         И тут вспоминается воодушевляющий оптимизм грозного старика Салтыкова-Щедрина, наивно верившего, что: «Литература  не умрёт!.. Одна литература изъята из законов тления, она одна не признаёт смерти». Во всяком случае, Салтыкова-Щедрина с его «господами Головлёвыми» худо-бедно помнят и сегодня…

        С другой стороны, недавний наш современник, крупный польский философ, футуролог и писатель Ст. Лем, автор знаменитого романа «Солярис», уже в двадцать первом веке давал куда более мрачные прогнозы: «Мне кажется, что жизнь книг, по большому счёту, не намного длиннее жизни их авторов... Просмотр изданной стотысячным тиражом двухтомной энциклопедии польской литературы доказывает, что авторы действительно представляют кладбище. Это касается не только рядовых писателей, ибо всеобщая смертность сочинений относится также и к лауреатам Нобелевской премии».         

        Не потому ли сегодня становится всё труднее писать о творчестве, когда утрачиваются иерархия ценностей, когда лауреатами той же Нобелевской премии становятся рок-певец Боб Дилан – никакой ни поэт по сути, или средней руки очеркист, литзаписчик - С. Алексиевич, а лауреатом премии мира назначают Барака Обаму, руки которого в крови от развязанных конфликтов на Ближнем Востоке… Когда театр Гоголя (на сцене которого когда-то шла русская классика, серьёзная современная драматургия, в том числе и пьеса Сергея Есина «Сороковой день»), превращён в театр анти-Гоголя, в театр голых пионерок и извращённых фантазий его так называемого режиссёра… Когда в современном обществе правит бал всемирный Искуситель, первый Имитатор, утверждая время имитаторов (символическую метафору которых когда-то счастливо нашёл С. Есин), время имитации морали, политики, культуры, литературы, искусства…

И всё же, Сергей Есин с его характером, вечно жаждущим новых открытий, пустился в многолетнюю авантюру, в нелёгкое путешествие-приключение с Дневником по непредсказуемому океану времени и переломных эпох, как в случае с рассматриваемым здесь самым ранним его Дневником за 1984-1996 годы, по законам романной интриги, вопреки хронологии и как бы ломая композиционную архитектуру, вышедшим недавно, после более поздних томов.

Символично название Дневника «1984-1996», начинающееся с цифры «1984», по странному совпадению обозначившей узнаваемый знак оруэлловской антиутопии. А весь 12-летний период, уместившийся в эти годы, словно из теории солнечных циклов по Александру Чижевскому, которыми отмеряются космические смены эпох, чреватые геомагнитными, историческими, военными, социальными катастрофами и потрясениями (в данном случае, от заложенного под СССР подожжённого предательского фитиля до разрушительного геополитического взрыва с распадом великой империи). Что эмоционально, в мелькающих зарисовках, в пересекающихся, параллельных сюжетах, как в кинохронике, то динамично и торопливо, то стопкадром, - отражено автором на страницах Дневника, показывая разных исторических лиц, современников в одно и то же время в разных точках системы координат совести и стыда, Любви и Ненависти к стране, к народу, культуре, памяти… Безжалостно показывая и собственное место на той же системе координат, ту этическую, историческую точку, с которой он, летописец-автор, ведёт свою хронику… Потому так важно для нас, кто и какими глазами смотрит, какими видятся ему «и современники и тени» (Я.Смеляков), и жившие в те «баснословные года, когда – как писал Н. Глазков – Кульчицкий съел кота», тут всё открывается без лукавства: а ты где был в это время, что делал – «мёд-пиво пил» или что-то иное?..

Особенностью Дневников С. Есина стал прилагаемый к каждому тому скрупулёзно составленный именной указатель. Это своего рода многолюдный вокзал («несгораемый ящик» /Б. Пастернак/), где со своими историями, характерами, причудами, собраны знакомые и незнакомые, случайные и неслучайные люди; здесь каждого постранично можно отыскать (и не по одному разу!..) в толпе, в шуме и гаме времени, представляя, дорисовывая в своём воображении, кого и куда несёт «рок событий»… Список имён сравним с неким золотым запасом, которым, как писали раньше на казначейских билетах, обеспечены дензнаки… Сказать по правде, есть в Дневнике и реальные золотые слитки, встречаются и затёртые пятаки, а попадаются среди имён и просто фальшивые монеты (куда от них денешься!?) И тут, конечно, проявляется мастерство Автора и гений его соавтора – Времени… При этом сам он становится как бы неким Гобсеком, а Дневник его бухгалтерской книгой, в которой с художественной точностью, а порою и с расточительной торопливостью, записаны расходы и приходы, дебеты и кредиты последних десятилетий… Так Есин создаёт свой роман, свою историю, и уже не укрыться, не спрятаться в беспамятстве, не перевернуться, обернувшись добрым молодцем, не соскочить с подножки истории, с подножки несущегося в пропасть поезда. Все крупные долги и мелкие должки эпохи хранятся здесь рядом с щедрыми пожертвованиями и самопожертвованием творцов Истории и её могильщиков…

         Разумеется, столько лет отдавая этой работе, С. Есин, профессионально занимающийся также теоретическими литературоведческими вопросами, не мог обойти тему самой природы жанра дневника, исследуя личный опыт и опыт других авторов. Сам он признавался, что его дневники «изначально готовились как роман», а потому автор «внимательно и точно нацеливает читателя – как именно надо читать это произведение». (Что подтверждается высказыванием из другого знаменитого «Дневника» братьев Гонкур: «Мы не знаем истории тех веков, о которых не написаны романы»). Критик П. Басинский, принимая авторскую версию, называет Дневники С. Есина «напряжённым романом», в котором, видимо, в силу формальных признаков (лоскутности и несогласованности друг с другом записей по принципу «Опавших листьев») отмечает «розановский след». А также весьма тонко затрагивает сложную писательскую проблему, связанную с «отторжением в себе литературы», что в свою очередь «парадоксальным образом рождает интересную литературу»… Хотя причина «отторжения в себе литературы» и не раскрывается, актуальность данного явления очевидна, ведь уже Л. Толстого в его последние годы беспокоила и раздражала искусственность художественной литературы, усталость от её вымышленности, что должно было, по его мнению, привести к литературе факта, документа, правды реальной жизни… Не это ли и было частично угадано Сергеем Есиным («пишу только факты»), когда его Дневники (поначалу всё-таки интуитивно!) готовились как роман, в котором сценарий, документальную канву пишет Время, а роль автора предполагает записывать реплики (чаще всего – «в сторону»), изображать происходящее с точки зрения «я в событиях», «события во мне» …   

В работе над Дневниками С. Есин с упорством Мастера годами продолжает формулировать для себя творческие цели и задачи: «Нужно писать исповеди, а не романы» - приводит он слова Юрия Олеши (можно ведь сказать, что исповедь Бл. Августина – тоже Дневник); «Дневники – место для обид», - записывает Есин, словно в «жалобной книге» обращаясь к будущим потомкам и к Небесным инстанциям; ему близки слова З. Гиппиус: «записывайте мелочи, крупное не пропадёт и без вас…»; с другой стороны, он обращает внимание на слова Варлама Шаламова о том, что «искусство жить, если таковое имеется, - по существу есть искусство забывать…», - как будто с помощью Дневника можно избавлять свою память от прошлого; его признание: «Моя литература – это литература данного момента» почти дословно аукается с признанием одного из братьев Гонкур - Эдмона в том, что их «Дневник» был «стенограммой жизни», а себя Гонкур считал «художником, который ищет… правды мгновения»… Говоря современным языком, все они, от Бл. Августина до братьев Гонкур, Гиппиус… до Есина – первые блогеры докомпьютерной эры, включённые в гиперпространство Времени, в гипертекст мировой культуры, а также, первые постмодернисты до постмодернизма, для которых мир существует лишь как текст, но и текст существует как мир, как жизнь…  

Подтверждением близости мотивации двух авторов известных «Дневников» служит отклик Эдмона Гонкура на смерть своего друга – художника Гаварни: «Я жалею теперь, что не всё о нём записывал. Как ясно смерть показывает нам, что жизнь — это кусок истории!». С понимания, что жизнь – это «кусок истории», который следует сохранить и возникает история Дневника Сергея Есина, начавшего свои первые записи со смерти друга – Юрия Визбора. Позже появятся другие персонажи, «и современники и тени», гении и злодеи, завистники и друзья, Учитель и ученики, власть и культура, приобретения и потери, отражения в реке Времён, которая «в своём теченьи Уносит все дела людей И топит в пропасти забвенья Народы, царства и царей…».

Так же, как братья Гонкур, с педантичностью художника слова (как и во всём своём творчестве), С. Есин страстно и ревностно отстаивает оригинальность собственного писательского стиля. Пожалуй, нигде в литературе в такой мере как в дневниковом жанре не подтверждаются знаменитые слова Бюффона о том, что «стиль – это человек». Но задолго до Бюффона Блез Паскаль, сам величайший стилист, писал: «Люди всегда удивляются и восхищаются, если видят естественный стиль, ибо, ожидая встретить автора, они находят человека». Речь не просто о «стиле», но о «естественном стиле», в противном случае мы «находим» не «человека», но нечто искусственное. В России же эстетика, выбор художественного стиля – это не просто выбор формы, способа самовыражения, но выбор судьбы. О том же говорит и С. Есин: «В первую очередь произведение интересно личностью автора». И тогда уже с тем большим основанием мы можем утверждать, что Дневник – это сам человек, а в случае с книгой Сергея Есина и того более: Дневник – Двойник писателя, его альтер эго, его Эккерман, который записывает за ним его мысли, часы, дни, годы…

В размышлениях о стиле С. Есин со свойственным ему исследовательским темпераментом делает порой фантастические открытия. Так, в странном его (как «Несвоевременные мысли» Горького) романе «Смерть Титана. В.И.Ленин» - Ленин у него «грандиозный писатель», единственный, кто смог написанное им осуществить на практике… Как теперь говорят, «взрыв мозга» произошёл у целой эпохи, которая, «ожидая встретить автора», разлетелась вдребезги от нечеловеческой силы идеи, воплощенной в слове…

То, что Дневник Есина – его Двойник, не вызывает ни малейшего сомнения. Не герою романа, а Сергею Есину, как мы видим - всего мало: ему мало слов (он их постоянно отыскивает, открывает, записывает, накапливает, пробует на вкус, восхищается ими); ему мало историй (он за ними охотится, ищет в книгах и в жизни, он в них попадает, провоцирует, заманивает в сюжеты ненаписанных произведений, восторгается ими в сочинениях классиков, современников, своих учеников); ему мало славы (он постоянно вздыхает, обижается, как ребёнок, огорчается, что его не похвалили, недопохвалили за хорошую работу, за хорошие книги, за артистизм, за учеников); ему мало успехов учеников (он их пестует, помогает им, следит за их творчеством после Литинститута); он по-хорошему завидует талантливым удачам коллег; ему мало географического пространства (он его расширяет, ездит по всему миру, по любимой им России, словно хочет что-то ухватить, нащупать, найти клад на открытом острове сокровищ Истории); ему мало прозы (он идёт в публицистику, драматургию, эссеистику об искусстве и литературе, о театре, балете, музыке, кино); ему мало отпущенного времени (он спешит, берётся за множество дел, уплотняет часы, дни, встречи, тексты, смыслы)…

         Из разнообразия интересов, жажды познания, которые открывает нам Дневник, вырисовывается наиболее полный характеристический портрет героя и демиурга этого действительно «напряжённого романа» - самого Сергея Есина. Он мог бы стать историком, литературоведом, теоретиком литературы, эстетиком, учёным, изучающим психологию творчества, педагогом-теоретиком… Да он и стал по факту таким универсальным исследователем, к сожалению, лишь частично систематизировавшим многие свои изыскания, наблюдения и открытия (на которых интеллектуальным отблеском отражается сияние «Алхимии слова», высоко ценимого им Яна Парандовского)… Чтобы убедиться в этом, достаточно познакомиться с книгами С. Есина «Власть слова», «Сезон засолки огурцов», перечитать его статьи «Искусство вымысла», «Техника речи», «Портрет несуществующей теории речи», «Попутные мысли». С одной оговоркой, что эти работы написаны страстно, молодо, иногда с эмоциональным перехлёстом, порою в преднамеренном эклектическом сумбуре, смешивающем и сталкивающем противоречивые и парадоксальные точки зрения и понятия, иногда с долей прямого бескомпромиссного высказывания, что называется «поверх барьеров», не щадя в ораторском порыве ни себя, ни «своих», ни «чужих»!.. В чём, во-первых, сказывается давняя многолетняя профессия журналиста. Ораторский же стиль вообще характерен для творческой индивидуальности Есина – со свойственным ему (всеми отмечаемым) артистизмом и склонностью к игре. Он всегда как бы чувствует перед собой некую невидимую аудиторию, перед которой произносит вслух свои тексты, вдохновлённые просветительским и педагогическим темпераментом, недаром в его биографии есть и опыт работы в театре, в кино, на радио, выступления на крупных научных конференциях и, конечно же, многолетний преподавательский опыт ведения семинаров в Литературном институте …

Среди перечисленных произведений С. Есина была упомянута книга «Культура и власть»… Пожалуй, это одна из главных и беспокойных тем всех его работ, всех Дневников, начиная с самого первого, всех размышлений о профессии, об искусстве, о жизни, об обществе, об истории России и в целом о современных ценностях, как в России, так и в Европе, с чем напрямую связана у него и постоянная тема о судьбе интеллигенции и её ответственности перед обществом. Всё то, что в русской традиции поиска ответов на вечные вопросы и является центром сосредоточения мучительной «напряжённости» как дневникового романа, так и других его художественных произведений. В основном безрадостно оценивая современную действительность, С. Есин нередко находит жёсткие, не внушающие оптимизма афористически точные определения: «Не кризис культуры – кризис жизни», либо слабо обнадёживающие, едва ли не утопические утверждения: «Литература – последний бастион интеллектуализма»…

С. Есин, как герой и Двойник своего Дневника, сам плоть от плоти препарируемой им интеллигенции (разумеется, творческой интеллигенции), безжалостно обнажает и собственное Эго, подвергая его бесконечным писательским сомнениям, стращая комплексами Моцарта и Сальери, поверяя алгеброй гармонию, пытая алхимией слова…В результате, из всего, что рассыпано по страницам Дневников и эссеистики С. Есина, сложилась оригинальная книга «Власть слова», которую условно можно было назвать учебником по психологии (и даже - психоанализу) литературного творчества. Что закономерно для рефлектирующего автора, считающего, что «писатель - теоретик собственного творчества», для которого литература – «синоним жизни», причём, жизнь для него - как процесс накопления и становления, когда человек всё время в поиске: «выйти к себе – … это главное в искусстве», всё время к чему-то готовится: «делаю выписки… читаю…». А ещё опыт работы со студентами на семинарах по прозе: «чтобы писать “как хочется”, надо прежде уметь “как надо”. Только из полного освоения формы может возникнуть глубинное раскрытие предмета...»

В Дневниках С. Есина такое количество информации, событий, фактов, аппликаций из газетных строк, столько разношёрстного и разномастного народу со всеми его интригами, подлостями, лукавством, завистью, карьеризмом, трусостью, болезнями, взаимными идеологическими, интеллектуальными, религиозными, эстетическими и реальными войнами на истребление, что при чтении всего этого современного, бесстрашной рукой собранного «списка кораблей», невольно вспоминается не Мандельштам, недобравшийся до середины гомеровского списка, а Маяковский с его вступлением в поэму «Во весь голос»:

Уважаемые

       товарищи потомки!

Роясь

    в сегодняшнем

        окаменевшем дерьме,

наших дней изучая потёмки,

вы,

  возможно,

        спросите и обо мне.

         Двойник Дневника понимает - своей историей он шлёт некое послание потомкам и будущие читатели неизбежно «спросят» об авторе, хотя все ответы заложены в самом тексте. С. Есин – предельно и даже беззащитно открыт в своей книге, в чём, кстати сказать, его сила и определённая слабость. Дневник – своего рода путеводитель по Есину, который сам, в свою очередь, словно Вергилий, водит нас по кругам Времени. Занимаясь Есиным, занимаешься Временем, его эпохой, его современниками. Дневник стал его Журналом, словно бы компенсируя интуитивную тоску по  пушкинскому «Современнику», по некрасовским «Отечественным запискам»... 

Дневник С. Есина охватывает «космический одиннадцатилетний цикл»: начиная с оруэлловского 1984 по �