Виталий приехал помогать брату. Маленький домик почти утонул в море фиолетовой сирени. Построили его когда-то для деда, который после революции перебрался в Москву: отдал свой богатый кирпичный дом под сельскую школу и уехал ждать конца советской власти, чтобы потом снова стать крепким крестьянином, - но так и не дождался. А когда умерла его любимая жена Танечка, стал проситься обратно в деревню, плакал, умолял. Дом было не вернуть, хотя он уже давно перестал быть школой: в нем проживала какая-то многодетная семья. Однако удалось выхлопотать небольшой участок, на котором и был за неделю построен этот маленький домик с большими окнами, где бывший раскулаченный кулак и прожил свои последние пятнадцать лет.

Когда правнучке покойного хозяина исполнилось три года, и вся семья решила, что ребенку нужен чистый воздух и парное молоко, Владимир поехал в Рязанскую деревушку, чтобы привести в порядок давно заброшенный дом. 

Сначала братьям пришлось вступить в борьбу с зарослями сирени, что не позволяла даже приблизиться к двери. Владимир и Виталик  справились довольно быстро.

- Ну, все, перекур, -  старший вытянул из мятой пачки  беломорину и чиркнул спичкой.

Виталик не курил, он смотрел под ноги на груду поверженных сиреневых веток и молчал.

- Столько букетов пропадет, - вздохнул он.

- Ты о сирени, что ли? Да ее тут как грязи, на задах наломаем перед отъездом. Кому букет-то? Этой, что ли?

- Тебе она совсем не нравится?

- Да я все понять не могу, чем она тебя прельстила, ни кожи, ни…

- Володь, - перебил его Виталик, - а  у нее ребенок будет.

- И…

- Мой, Володь, точно мой.

- Да откуда…

- Ну как же, Володь, она же с мужем семь лет прожила, и не было ничего.

- А с тобой,  значит, один раз в палатке – и готово.

-  Ну, не с одного, - тихо сказал Виталик.

***

- Она хоть развелась? – Владимир прикурил вторую сигарету, не сразу осознав, что зажигает не спичкой, а любимой зажигалкой, которую считал потерянной.

- Во вторник свидетельство отдадут.

- А в среду, значит, опять в ЗАГС.

- А то на свадьбе заметно будет, ей же неловко, да и мне…

- Свадьба еще какая-то ему, - хмыкнул Владимир. - И так отцу с матерью все нервы измотал.

- Может, ты с родителями поговоришь, а то мать развылась, мол, ведьма, тебя погубит, всех нас погубит …

- Ну, мать – понятно, а отец что?

- Смотрит только. Смотрит и смотрит, - пролепетал Виталик и беспомощно посмотрел на брата.

            Когда Владимир видел этот беспомощный взгляд, в нем просыпалось что-то, что позволяет спрыгнуть с десятиметрового моста в воду, не раздумывая, войти в горящий дом, не чувствуя запаха дыма, разорвать пасть бешеной собаки, словно это плюшевая игрушка… Их было семь или восемь, и чем же им не угодил тогда смешной пухлый Виталик,  уже и не вспомнить. Но после того случая от братьев в школе шарахались: Владимир дрался так, будто не был человеком, при этом он еще и рычал не то по-волчьи, не то по-медвежьи. Но что он мог сделать для брата сейчас?..

- Ладно, женись, придурок, с родителями поговорю.

Он докурил беломорину, немного повозился с поржавевшим замком и резким рывком открыл рассохшуюся дверь.

- Сдавайтесь, мыши, новая власть пришла! - крикнул он в сени и рассмеялся.

***

Многое повидал небольшой бело-синий кораблик за последнюю весну, лето и осень: развеселых пьяных выпускников, запускающих фейерверки прямо с палубы вопреки всем правилам безопасности, пухлую, низенькую невесту с маленькой черной головой, обалдело выглядывающую из белого кружева, ее смешного долговязого жениха, бодрые возгласы картавого тамады, двух толстых бизнесменов, прыгающих за борт прямо в одежде, наигранно испуганные глаза их костлявых подружек. Юбилеи, свадьбы, корпоративы, экскурсии по городам Подмосковья, зеленые стоянки, шашлыки, иногда с курьёзами, иногда спокойно.

Если бы десять лет назад Владимиру кто-то сказал, что он будет заниматься чем-то подобным, он бы ни за что не поверил. В тридцать лет он был – начальник  КБ на одном из самых крупных заводом страны. Подчиненные годятся в отцы – и все уважают, ценят, восхищаются, несколько авторских свидетельств, даже загранпоездки и предложение работы в Италии… Приятно было. Но тогда подумал – зачем? и здесь всё складывается неплохо, а потом – мать с отцом, теща, их-то с собой в Италию не возьмешь… Эх, был же билет в другую жизнь, возможно, и счастливую, стоило только решиться!

…В момент, когда всё рухнуло, и стало понятно, что возврата к прошлой жизни не будет, страха не было. Наоборот, горячность и энтузиазм. Сможем, выстоим, с братом-то вдвоем. С кооперативом не вышло, но ведь удалось же отхватить эту посудину почти за символическую плату, переделать всё, и пошёл ведь бизнес, и команду набрали хорошую из друзей, бывших инженеров. Не самый плохой расклад. Ну, не получилось с коммунизмом, будем строить что-то еще, главное – строить, на худой конец – хоть старость себе обеспечить….

-----

Они сидели в промозглой каюте, что служила рабочим кабинетом. За окном медленно падал крупный, словно куски свалявшейся серой ваты, снег.

Лицо Виталика снова было растерянным. Владимир отвел взгляд и уставился в окно, собираясь с мыслями, он уже давно все решил, и сейчас нужно было только произнести это вслух. Он чувствовал, что поступает в ущерб себе, своей семье, но иначе  не мог.   

- Я ухожу, - наконец выдохнул Владимир, так и не посмотрев на брата.

- Володь! Ну, ерунда же, да наладится всё, ну мы ж свои люди-то, - быстро затараторил Виталик.

- Ничего у меня с ней не наладится, - жестко сказал Владимир. - Да ты как вообще себе это представляешь…

-  Володь, да ты про этих, что ли? Но ведь Машка, правда, вороватая, да еще и матершинница, а Геныч – он же, ну, правда же, потаскун, а у нас корабль называется «Святой Георгий», ну, как же можно такое поведение и на таком корабле!

- Совсем без мозгов, да? Как зомбированный хряк! Да…

- Володя,  ты преувеличиваешь…

- Я преувеличиваю! Машка у них нечестная! Ну, один раз подсчитала неправильно, ошиблась девка, со всеми бывает. Матерится? Да и на здоровье, зато пашет как лошадь.  А может, твоя боится, что у Машки груди торчком и зад как орех, как бы ты не кинулся?

- Да мне кроме…

- А сомневается, видно, Людочка!  - Владимир нервно сглотнул. – «Геныч потаскун»! Да зато у него башка – дом советов, и на кого сменяли-то? Да у этого хмыря на роже крупными буквами:  «не украл - день зря прошел». Ладно эти, хоть было к чему придраться. А Лешка, Олег, Сашка?

- Да они же сами, никто их не гнал…

- Ну ты и баран! И с каждым годом всё баранее и баранее, скоро заблеешь… Всё Людка твоя! Нет, я так не могу.

Виталик поджал губы.

- Если ты действительно так думаешь, то я тоже не вижу другого выхода. Уходи, раз решил.

- Ну и прекрасно, - Владимир резко встал, грохнув стулом, и вышел из каюты.

- Подожди, - Виталик неуклюже кинулся за ним, догнал уже почти на выходе с корабля.

- Что еще?

- Но мы же… мы…

- Что мы?

- Братья, -  произнес Виталик и покраснел.

Владимир посмотрел на него: брат с возрастом сильно обрюзг, волосы его поредели, раньше он светлым был, а теперь непонятно что клочками вокруг плеши, и пузо растет, как на дрожжах…

- Что ж ты брюхо-то такое отрастил, ведь молодой еще, - грустно усмехнулся Владимир.

- Да прёт и прёт,  прямо не знаешь, куда деваться, - виновато улыбнулся Виталик и по-детски развел руками. -  Может, мне заниматься начать? Штанга, там…  Как ты думаешь?

Владимир представил брата со штангой  и не смог удержать улыбки.

- Поедешь к нам чердак чинить, раз пять на крышу слазишь, авось растрясется, уж я тебя, борова, щадить не стану, будешь у меня как макака с ветки на ветку прыгать, дай только потеплеет...

- Да я бы рад,  но ведь мы с Людой тоже участок купили, она хочет обустраиваться, может, и не получится к тебе…

- Ясно, - уже совсем беззлобно сказал Владимир.

Витя

В детстве он был очень обаятельным. Бабушка и дедушка научили его  вежливости. Поев, он никогда не забывал сказать: «Спасибо, все было вкусно и хорошо». И это так умиляло взрослых! С ним было приятно ходить в гости. Он легко знакомился как с мальчиками, так и с девочками, одинаково увлеченно играл в войнушку и в дочки-матери. А еще он придумывал страшные сказки. Больше всего его друзья любили  сказку про фашистов и черные макароны. «…вывели такой сорт макарон: они сначала детей душат, душат, пока из них все соки не выжмутся, и дети всё тончее–тончее, а потом чернее-чернее становятся, и совсем в макароны превращаются… А потом фашисты эти макароны перекрашивают, чтобы белые были, и русским незаметно в магазины подбрасывают, чтобы мы все потравились, и тогда они будут в наших домах жить».

- Но ведь мы фашистов победили, они теперь просто немцы и с нами дружат, - сказала ему одна девочка.

- Да это не те фашисты, это другие, новые, про них еще никто не знает, они пока прячутся, - объяснил ей Витя.

- А как их найти, раз они прячутся?

- Их надо выслеживать. Вот если человек совсем макароны не ест, значит, знает, что они отравленные, из детей деланные, вот он и есть – фашист.

- А почему макароны из детей отравленные получаются? - не унималась девочка.

- А как ты думаешь, почему люди людей не едят? Вот если человек плохой, преступник, убил сто человек, можно было бы его казнить и съесть, правильно?  А то зачем его хоронить, всё равно к нему никто на могилу ходить не будет, он же враг? Можно было бы из него сделать колбасу…

- А в Африке есть людоеды.

- Так африканцы не отравляются человеческим мясом, у них организм такой особенный, поэтому они и черные, а ты что думала…

Образованная девочка не нашла, что возразить.

К семи годам Витя уже бегло читал и считал до миллиона, неплохо рисовал и лепил из пластилина, немножко играл на баяне. Всему этому его научили бабушка и дедушка, он не ходил в детский сад, и ему совсем не хотелось в школу. Когда старшие в шутку спрашивали его: «Витя, а ты хочешь стать взрослым?», он уверенно говорил: «Нет». А школа, по его тогдашним понятиям, как раз и означала что-то похожее на взрослость.  Витя очень боялся каких-либо перемен своего жизненного уклада. И мало того, что ему с сентября предстояло идти в школу, теперь еще и жить ему предстояло не с бабушкой и дедушкой, а с родителями, с которыми раньше он виделся только по выходным. Они привозили фрукты и конфеты, водили его в театры или зоопарк. Как-то раз летом он ездил с мамой в дом отдыха, где ему очень не понравилась еда, зато понравилась девочка Таня, дочка маминой сотрудницы.

Родителей ему вполне хватало по выходным  и отпускам, зачем они нужны в будни  - Витя искренне не понимал. Конечно, он плакал, когда вечером в воскресенье мама с папой уезжали к себе, но причиной слез было скорее то, что выходные закончились. Перед началом учебного года Витя ревел с куда большим отчаяньем, и всё лепетал: «Не хочу, а можно в следующем, а пока так, как есть?!».

Бабушка и дедушка тоже не хотели, чтобы он уезжал с матерью.  Они до сих пор, даже по прошествии стольких лет, с трудом выносили невестку. Она казалась им вздорной, лживой, плохо воспитанной, поначалу они даже думали, что Витька не от их сына, но потом так привязались к внуку, что это стало неважно. 

Они были рады, что им доверили заботу о нем, пока сын с женой пытались разбогатеть. Родители Вити задерживались на работе до позднего вечера и не могли много заниматься ребенком. Старики были уверены, что их милый Витенька и в школе будет учиться под их чутким приглядом, но в один из вечеров Людмила закатила Виталию истерику, и на весь дом вопила, что у нее хотят отнять единственного сына. Виталий как всегда послушал жену.

Новая жизнь началась для Вити как-то не сразу, не резко, а школа даже понравилась. И ему самому показалось странным, чего он так её боялся. Бабушка была уже не столь крепка, и Витя видел её теперь только в выходные и праздники. Зато дедушка каждый день забирал его из школы, делал с ним уроки, кормил обедом и уезжал, пока родители не вернулись с работы.

А потом бабушка умерла. Витя не поверил. А когда увидел ее лежащей в гробу, то и вовсе разуверился: это была не бабушка, а какой-то манекен, будто бы слепленный с бабушки. Еще и плохо слепленный: грубо, халтурно.  Витя не захотел целовать этот манекен, впрочем, никто и не настаивал – посчитали, что мал еще. Но Витя видел, как без слез плакали глаза дедушки, он понял, что такое плакать без слез, и очень разозлился на бабушку. «Никакой смерти нет, - решил для себя Витя, - просто людям иногда надоедают люди, с которыми они живут, вот они от них и уезжают куда-то далеко, и вместо себя оставляют этих манекенов, которые наверняка где-то продаются, просто не все знают, где».

Когда через четыре года умер дедушка, Витя уже не сомневался в том, что смерть есть, а в гробах – не манекены.

Теперь никто не встречал его из школы, не кормил обедом, не проверял уроков. Более того, у него появились взрослые обязанности: купить не просто батон и половину черного, а мясо на суп (и если не то выберешь – будут  ругать), убрать не только в своей комнате, а во всей квартире, сварить макароны или картошку.

Впрочем, всё это оказалось не так уж и сложно. Ему даже нравилось чувствовать себя взрослым, самостоятельным, хозяином. Какое-то время он по привычке всё еще продолжал делать домашние задания, пока, наконец, не понял, что за его учебой больше никто не следит.  Однажды утром вместо школы он пошел в парк, там долго ходил вокруг обшарпанного Есенина с отколотым носом и придумал страну с живыми памятниками и бюстами, в которой всем умершим людям ставили памятники или бюсты – ну, то есть, смотря сколько есть денег у родственников. И вот эти души умерших продолжали жить в этих каменных изваяниях, и всё-всё чувствовали и слышали, только говорить и двигаться не могли. А бюстам ещё казалось, что у них ноги и руки болят, которых нет на самом-то деле, – Витя слышал, что такое при ампутации бывает.  И если ты кого ненавидишь, и при жизни не успел отмстить, то можешь памятнику – ка-ак дать! И как следует отмутузить, потому что ему больно будет, как живому, а ничем ответить он не сможет, он же памятник…

Витя не ходил в школу день, другой, третий – и ничего не произошло. Он же варил макароны, убирался в квартире, приходил домой до того, как родители вернулись с работы… Когда мать спрашивала о том, что было в школе,  Витя начинал с упоением врать, и врал он очень убедительно, даже умудрялся рассмешить родителей какой-нибудь школьной историей, которой на самом деле не было.

Витя решил, что просто устроил себе отпуск: вот до конца недели погуляет, а потом скажет в школе, что болел, а врача не вызывали, лечились народными средствами. Он знал, что классная сама была любительницей этих самых народных средств, и, может быть, ничего и не открылось бы... Но учительница все-таки позвонила в четверг.

Витя, конечно же, предполагал, что его накажут. Он думал, что в таких случаях отец берет ремень, ну, лупит пару раз, сын орет, потом просит прощенья, и на этом всё. Но наказала его мать. Она залепила ему хлесткую пощечину, как в кино: будто он был взрослым неверным любовником, а не мальчишкой, сыном. И потом сказала такое, что, по его мнению, не говорят детям, пусть и провинившимся.

- Значит, ты думаешь, что можешь врать, жить, так как тебе хочется, не считаться с нами, не выполнять своих обязанностей… Школа – это сейчас твоя основная обязанность! Ну, если так, ты уже не маленький, живи один.

- Как один? – не понял Витя.

- А я не знаю! Я же не знаю, чем можно заниматься, если не ходить в школу, когда все друзья за партами сидят!

Потом его как-то неубедительно ругал отец, ругал-ругал, а под конец признался, что сам прогуливал и не раз за это от дедушки ремня получал, и что в следующий раз Витька тоже ремня обязательно получит, а на этот раз ладно, прощается. Это совсем не напугало. Напугало: «живи один».

Он больше не прогуливал школу, домашние задания делал хотя и не так усердно, как при дедушке, но всё же делал.  Иногда, правда, списывал. С  каждым днем в нем росла злость. В одиннадцать лет впервые в жизни не его ругали взрослые, а сам он поскандалил с матерью.

- Ты не пойми кто! - орал Витя. - Другие матери в школу ходят, что-то разбираются всё время, боятся, что их детей обидят, и обеды у них всегда готовые в термосе, и мясо они детей не заставляют покупать, только хлеб и молоко!

- Другой не будет. Чужие тебя не возьмут, кому ты нужен, так что живи, с той, какая есть, а не нравится – уходи…

Он ушел на следующий день. Точнее, уехал на свою же дачу. Это было просто, он знал, где продаются билеты на автобус. В своём возрасте он уже был практичен: купил хлеба, колбасы, сосисок, макароны, чай и сахар. Было уже начало ноября, и дачный домик промерз. Разжечь печь он не решился, хотя и знал приблизительно, как это делать.

Витя поставил на электрическую плитку чайник и кастрюлю с водой для макарон. «Они всё равно быстро догадаются, где я, - подумал он. – А может, нет… А если не догадаются…» Он смотрел в окно, на соседском заборе колыхалась какая-то старая зеленая тряпка. Это был флаг, зеленый флаг Генерала Лето. Генерал сдался и бежал, бросив знамя, а оно всё равно развевается, будто победило, оно не знает, что уже не является ничьей гордостью и символом веры в победу. Интересно, а символ веры может утратить веру? Это значит то же самое, что вера утратила веру, или всё-таки нет?  Вот дедушка бы ответил. А у них я не буду спрашивать.

Отец нашел его уже к вечеру. Витька с трудом соображал: у него поднялась температура, ему казалось, что всё это происходит во сне. Чуть ли не плачущий отец обнимает его, потом новость – «у тебя температура», потом – когда жар наутро спал – «у тебя скоро будет братик или сестричка, нам теперь надо совсем дружно жить, у нас теперь ведь будет маленький человек, которому нужна особая забота…»

- А мне? Мне не нужна? - спросил Витя.

- Ну, ты же уже взрослый мужик, - потрогав его лоб, произнес отец, - и температуры вон уже нет.  Но на вся