Удочки валялись в траве. Не размотал, не закинул. Зачем? Рыбой вся морозилка забита. В пакете слипаются, мелкие. Из морозилки достанешь, под водой держишь-держишь – руки стынут. Вода холодная, рыба холодная. Хвостато-головастый ледяной ком. Не утерпишь, и давай их рвать неразмороженных. Хвосты поотрываешь, а головы так и останутся слипшимися. Можно, конечно, водой горячей залить и ждать, пока разморозится.

А потом взять часть, отварить, а другую часть опять в морозилку, чтобы в следующий раз – вновь ком ледяной, только поменьше. А коты всё равно не жрут и смотрят скорбно, свежее им подавай, прямо из речки. Обожрались тогда свежей, от глистов потом лечили. Таблетки эти им в пасти засовывать, плюются, гады, без сноровки не справишься. А как тогда с матерью ругались, чуть ли не до драки, в общем, как обычно. «Не мужское дело – котов  кормить! Да ты сам-то кто, мужик, что ли? Ты хоть сто рублей сам заработал? Вали отсюда, куда хочешь! Хоть к этой проститутке своей». – «Да сама ты б...дь!»

Ну и что? Пожил три дня в палатке в лесу. Первый раз, что ли… А потом, когда вернулся, глазами буравила и не разговаривала неделю. А отец виноватый ходил, будто это он её словом неприличным... Вот так бы всегда молчала, а глаза эти черные, душу вытягивающие, уже давно ему нестрашные. Потому что смотреть в них незачем.

Не глядя на него, щи помешивая, рыбные, вонючие – это ж кто такое придумать может, - щи рыбные – или она это варево как-то иначе называет…

«Чтобы я этих двух извращенцев больше в своём доме не видела, у меня здесь не бордель!». И всё из-за рыбы этой, да из-за старых, беззубых котов…

***

Разве возможно такое? Чтобы у платежного терминала, в дождь. Никого рядом. Зонт над ней раскрыл черный. И сам был не как на даче, в куртке старой, соплями рыбными изгаженной, вонючей, а в кашемировом пальто с красной подкладкой, и волосы – только что из парикмахерской, а главное – трезвый совсем.

Она запуталась с заполнением электронных квитанций. Он подсказал. А потом разговорились. Виктор, Вика – Victoria – одно имя на двоих.

***

Менеджер. Ну, какой он менеджер. Был менеджером у родителей. Пока они бизнес не продали свой. На пенсию ушли, раннюю, незаслуженную. Вот и он теперь с ними на пенсии. И ничего нет своего. «За тарелку супа в добровольное рабство», - Маринка так сказала. Это та, которую в кошачье-рыбной перепалке проституткой назвали. А на самом деле Марина дизайнер. Ручки у нее маленькие, как у ребенка, и она ими и платья свадебные, и костюмы на любую фигуру, и шторы фантастические, чтобы как в театре, для элитных домов особо преуспевших, а может, и попроще, но тоже симпатично получается – глаз радует. Открыла свою небольшую фирмочку и шьет шторы на заказ еще с двумя женщинами. Даже кризис умудрилась пережить, не процветает, конечно, но и не бедствует. Двух дочек, кобылок, что на голову уже маму выше, кормит, одевает, образовывает. Муж у нее гражданский, Николай. На десять лет моложе, но до того объемный – не обхватить. А она и в сорок  - дюймовочка. Рядом смотрятся как ровесники. И все бы хорошо…

***

Приехали к нему, пили водку, по душам говорили. Николай в палатку спать пошел. А они с Мариной на берегу сидели, из фляжки потягивали по очереди, неспеша. А звезды всё ярче становились, и вот закружились, замерцали, задрожали. «Они танцуют неуклюже, стукаются друг об друга, рассыпаются, а потом богини на эту постель из острой пыли ложатся голыми, они же богини, и когда встают, серебрятся всем телом, эта пыль не ранит, но чтобы так светиться, нужно немножко,  немножко потерпеть».

У Марины перехватило дыхание.

***

Он покупал ей цветы у бабушек, что торгуют рядом с метро. Хотя на даче у матери был роскошный цветник, но он не хотел рвать тех цветов для неё. Вика не любила роскошных букетов из салонов. «Хочу те, что бабушки продают». – «Но ведь быстро завянут» - « И пусть. А зимой вообще не надо. Дари мне сосульки».

Он уже лет пять не дарил никому цветы. Два года у него не было женщины, если не считать ту, что младший брат привез на дачу вместе с подругой, потом наутро никак вспомнить не могли: то ли каждому из них досталось по девчонке, то ли это была одна и та же, а её подруга так и не определилась, с кем ей лучше рискнуть.  И этот роман с гражданской женой друга… Уже три года как, друг знает и не против, они, оказывается, с Мариной ходили на какие-то странные семинары, где им внушили, что нельзя быть эгоистом, и если партнеру хорошо с кем-то ещё, то надо за него порадоваться, а не обвинять в измене и предательстве.

Вика не должна была об этом узнать. Она и не узнает. Потому что всё это - неправда, и было ли?

***

Не было последних лет. Зато были другие. Ему почему-то вспомнилось детство.

…когда в солнечном луче вальсировала пыль, а под столом с тяжелой бордовой скатертью жили домовые: один умел сопеть, а другой кашлял тихо. А еще он командовал армией пластмассовых солдат семи цветов, солдаты жили в разноцветной крепости, стреляли разноцветными пластмассовыми шарами. И говорили: «Слушаюсь, товарищ Генералиссимус!» Ненастоящие солдаты... Настоящей была мина, брошенная в костер. И бежали, и волна сбивала с ног, а потом – голые деревья и огромный котлован... Настоящей была пустая граната, брошенная в школе под ноги психу-химику, и его бабский визг, и Витя герой класса, и никто не выдал. Настоящими были глаза той, первой, и её искреннее: «Ух, ты!».

            А позже, позже - ненавистный институт, скандалы с матерью…

 На их корабле под громким именем «Святитель Георгий» он числился в должности то охранника, то менеджера, один раз даже генерального директора. Родители его постоянно увольняли то за прогулы, то за пьянку. А он гордо уходил, бросая матери в лицо: «Я больше не вернусь, и тоните вы все вместе со своим корытом!». И неделю бухал на квартире какого-нибудь приятеля, забыв обо всём. Но потом приятелю надоедало бухать, и он сначала вежливо, а потом чуть ли не кулаками его выпроваживал. Почти также происходило и с девушками.

Он всегда возвращался домой. Его не сразу пускали. Разыгрывался спектакль. Мать орала на всю площадку – и что не сын он ей больше, и что иди, откуда пришёл, и тварь, и рубля больше не получишь… И старалась, или делала вид, что хочет расцарапать ему лицо. Отец обхватывал ее руками, не давая накинуться на сына, и лепетал: «Людочка, успокойся, Людочка, успокойся…», а за их спинами лыбился уже подрастающий младший брат Антон.  Витя молча разворачивался, шел на улицу, садился на скамейку у подъезда, закуривал. Минут через пятнадцать из подъезда выходил поникший, хлюпающий носом отец, садился рядом. 

- Ну что ж ты с матерью делаешь, а? – и  просяще заглядывал в глаза. - Ведь мы уже немолодые…

…вот помнишь дядю Сережу от сердечного приступа умер а я что думаешь железный и мать один на этом свете останешься друзья твои только потусовать-попьянствовать а случись что с тобой только мы с матерью и есть жить-то знаешь как страшно кругом одно ворьё предадут своя-то шкура ближе вон как наши депутаты только на этом свете и осталось что семья да и то гомики эти проклятые c лесбиянками без того страна рушится а ты какой пример младшему брату всё сердце изболелось...

Монолог отца немного менялся от случая к случаю, но Вите всё равно становилось стыдно каждый раз.

- Прости, - говорил он.

А потом они шли домой, садились за стол, выпивали водки, пока мать молча обижалась в комнате.

- Да мы с тобой, Витька, да мы, - мечтал захмелевший отец, - да мы еще три корабля купим, да у нас пароходство будет своё, да нас с тобой по ящику показывать будут и в газетах писать. Ничего, ничего, я в тебя верю. Чувствую, есть в тебе стержень. Просто ты молодой ещё, не нагулялся, вот в ум войдешь, и мы такое с тобой наворотим! Назло им всем. Миллионерами, Витька, с тобой будем. На Канарах дачу отстроим…

Не сложилось с пароходством, и по ящику их не показали. Помешал пожар в машинном отделении. Потушили, но на ремонт ушло слишком много денег. А потом кризис, потом кое-как выкарабкались, но «кое-как» продолжалось долго, и ушлая мать семейства решила поскорее продать их бизнес. Продали вовремя, сумма была приличная, но о миллионерстве и даче на Канарах говорить было смешно. Жили теперь летом и ранней осенью на своём загородном участке в двенадцать соток, с добротным домом, огородом и садом, а зимой в двухкомнатной квартире, где Виктор оказался лишним, поскольку повзрослевший младший брат оккупировал всю их бывшую общую комнату. Виктор теперь жил на даче круглый год, изредка наведываясь в Москву. 

                                                                           ***        

Она не то, чтобы понимала его, но была уверена, что понимает. Двоюродные… Полуродственники, полудрузья. Красивая Катя. Всегда была красивой: и маленькой девочкой, и подростком, и девушкой, и… Он не мог назвать её женщиной. Пару лет Катя была замужем, Виктор не верил этому. Вскоре она развелась. Развелась в каком-то недоумении, будто всё произошедшее случилось не с ней, а с какой-то похожей на неё Катей.

- Как ты? – как всегда спросил он, как будто себя спросил, - как ты?..

- Ничего, - тихо ответила она, разливая чай.

- Ничего?

- Поговорить не с кем… Я, наверное, вообще, для этой жизни не создана или не в то время родилась, - сказала Катя и тут же нервно прыснула. - Понимаю, не ново. Сама себе кажусь заезженной пластинкой.

- Ты встречаешься с кем-нибудь?

- Я сейчас не хочу об этом, - неожиданно резко оборвала она. – А у тебя, что нового на личном? Всё Маринка напополам с Колей?

- Не угадала… Да я сам не ожидал. Вот бывает, я уж не надеялся. Я, ты сама знаешь, на всякий случай, вообще ни на что уже не надеюсь. И тут влюбился, представляешь?  Я даже не пью уже почти. Всё думаю - о том, какая она волшебная и что во мне нашла, о том, как я ей все про себя объясню. Я ж никто... Но знаешь, чувствую, что вот теперь всё смогу, лишь бы она рядом была.

***

Ночь стихала. Небо затянуло серой поволокой, вязкой, непрозрачной. Душно. Редкие, будто острые капли оставляют чуть заметные круги на воде, а может, они не от дождя, может, это водомерки. Неуверенные такие круги… Вода тяжелая, черная. Не вода, асфальт расплавленный, и круги эти снова, чуть заметные такие царапины. Застывает. И листья серые, будто старая фотопленка, шелестят мертво. И деревья папье-маше. Сожми посильнее – раскрошатся. Сиди тихо, кроши ветки неживые, и траву эту, и землю. Подними руку повыше, зачерпни серую кашицу неба – как паутина свалявшаяся, разотри в руках – непрочные грязные нити. Небо, вода, ветви, рогатка для удочки – откуда-то из глубины выцветает фотография, умирает память, нет прошлого, не будет будущего, ничего нет… Навсегда уснуть в этой старой выцветшей фотографии, забыться и не вспомниться никому, никогда. Может, так и нужно, может, так и правильно.

Ему показалось, что его руки и ноги не двигаются - он  застыл в  прямоугольнике неба, воды и деревьев, вместе с так и не заброшенными удочками. В руке фляжка с водкой. Почти полная. Сколько же он так просидел… Мертвое время. Вот оно, значит, какое… Он закрыл глаза.

***

…Легкие каштановые волосы, солнце и ветер в них, стройная фигура в коротком светло-сиреневом халатике, чуть выпирающие лопатки под тонкой тканью…

Балкон многоэтажки, а если чуть вдаль посмотреть – крыши домов тонут в зелени, накрыли их шелестящие волны.  Район  не новый, её дом - самый высокий корабль. И легко так с балкона  - в листья эти, и плыть в этом зеленом шелесте, нырнуть, а потом наверх – не  воздуха, а солнечного света вдохнуть.

- А не везде глубоко: есть отмели, по колено идешь, щекотно, - она смеётся, - я часто так летом... – А представь, - шторм, кидает со свистом туда-сюда, и где я?.. А если в воронку попадешь? Вначале крутит медленно, ты еще различаешь очертания листьев, а потом просто всё зелено-солнечное, и непонятно, где низ, где верх, - вот так, да?

Он обнял её  за плечи. Ткнулся носом в мягкие волосы.

- Так сходить с ума почему-то нестрашно. А вот на речке страшно было, наверное, потому что без тебя. Не то что нестрашно, а до такой степени всё равно, что уже опять немного страшно. Не знаю… А вот как-то давно… я с удочкой шел вдоль берега, вроде, всё как обычно. Трава в тот год вымахала высокая, и так в ней солнца было много, да и в воде тоже. Еще ветер, знаешь, бывает такой ветер, будто обнимающий, теплый. И тут я на небо посмотрел.  Облака порой невероятные штуки вытворяют, не всегда же они по-детски – в  бегемотов, слонов и крокодилов. Иногда расступятся, и, если внимательно приглядеться, увидишь там дорогу, лес, реку, поле, будто такой же мир, как у нас, только разумнее, добрее. И кажется, что и нам здесь не хватает немного совсем, а то  жили бы как на небе, а не как на земле. Или может, то – тоже  земля, только выше, а небо, - оно же вокруг, а если вокруг, выходит, мы – в  небе. Я не по астрономии, а по душе. А если понимать, чувствовать, что мы в небе, то, может… Тебе интересно слушать этот бред?

- Да.

- В небе тогда были не просто какой-то лес, какое-то поле. Я увидел свой лес, свою речку, и (нечетко, правда, совсем) себя увидел с удочкой. Я почувствовал, что этот момент важен не только тут, но и там тоже. И как бы дальше ни сложилось, там я уже есть и буду. Чудно, конечно…

Знаешь, я сначала пытался как-то от родителей отсоединиться, уйти. Потом - то пугался чего-то, то жалко их становилось, особенно отца. И вдруг в какой-то момент понял, что только так и могу. Только с ними, и больше ни с кем. Придумал себе, что мы, в конце концов, сильно разбогатеем, и денег станет так много, что  уже никому в нашей семье не надо будет работать. И я всю оставшуюся жизнь буду путешествовать. И ни от кого зависеть не буду. А если я не буду ни от кого зависеть, значит, я смогу всех любить. Буду путешествовать, знакомиться, узнавать людей, природу. Думать о том, почему люди так живут и так думают, в чем причины… Кто о чем мечтает, можно ли мечтать вместе, только серьезно, не для того, чтобы что-то воплотить, а чтобы понять, почувствовать, какой она может быть, душа другого человека. А ведь у природы тоже душа есть. И она разная… Знаешь, вот как люди есть маленькие, высокие, худые, толстые… Ощущение своего тела, все-таки, влияет на душу, мне кажется. Вот так и природа, у неё от того,  как она выглядит и звучит – и  самоощущение разное, ну не может же природа не чувствовать саму себя, она же живая…

- Я тоже об этом думала. Иногда, как и ты, сомневалась. А потом оказалось, что так и есть, и даже лучше… И понимаешь, что сил-то на самом деле у всего живого много, и уж на эту – то жизнь точно хватит.

- И у меня они есть? А на что?

- Хотя бы на то, чтобы не бояться.

***

Он шел среди  крепких белых берез в мягкой фиолетовой ночи. Меж стволов мерцали звезды. Низко спустились, разбрелись по лесу прохладные огоньки, и будто не только ветви раскачивались, но и звезды чуть двигались, а под ногами кое-где как замершие искорки костра – светлячки.

На их участке горел фонарь, его свет падал на клумбу, и большие садовые цветы казались похожими на каких-то диковинных морских обитателей. «Мать вырастила каракатиц на клумбе, молодец, здорово…»

- Вить, ну что, как рыба? – из сарая вышел отец.

- Никак. А где мать?

- Завтра приедет. Встретила в Москве старую подругу из Питера. Ей же тоже иногда надо пообщаться. А здесь только ты пьяный, да я - старый, понятно, тоска. Антон приехал и сразу к друзьям, даже не поел. Твои тоже, небось, сегодня нагрянут, хорошо матери нет, а то шибко её эта ваша, даже не знаю как сказать, ситуация расстраивает.

- Нечего расстраиваться, пап. Я нашел свою девушку. А насчет Маринки – это мать сама придумала, воображение у неё от скуки разыгралось.

- Это когда же ты успел?

- Ну, я же иногда езжу в город-то, все-таки.

- А, ну так ты её привози! Мне ж интересно.  Эх, может, путевая девка, мозги тебе на место поставит, пить бросишь, на работу устроишься. Как зовут-то?

- Вика.

- Также как тебя, занятно. Ладно, пойду на радостях спать, пока ты меня опять чем-нибудь не расстроил. 

***

- Эх, Витька, хорошо-то как, - Коля разлил пиво по стаканам. – Вот приезжаю к тебе, хоть тишину послушать, а то пыль, галдеж, начальство орастое. И всё только затем, чтобы было что пожрать. Может, ты и прав, что здесь окопался.

Коля выпил залпом.

 - Ой, как же хорошо-то, а завтра на байдарках. Хорошо…

- Вить, ты какой-то не такой, трезвый, что ли?

- Протрезвленный, Мариш.

- И кто виноват?

- Да вот влюбился я, мои дорогие товарищи.

- Как это? – не поняла Марина.

- Я давно должен был тебе сказать, расстраивать не хотел.

- Кто она?

- Вика, - Витя  пожал плечами. - И я её люблю.

- Сколько ей лет? - чуть слышно спросила Марина.

- Это неважно.

- Но меня она, конечно же, моложе.

- Да, наверное, моложе, я как –то…

- Ну конечно, конечно, а я… - Марина резко встала и вышла на улицу.

- Мариш, ты чего? - не понял Коля, разлил еще пиво. – Чего она?

- Слушай, Коль, - Витя внимательное посмотрел в большое усатое лицо приятеля, - странный ты, все-таки.

- Я странный?

- Ну да. Был бы нормальный, хоть морду мне бы набил.

- Это еще зачем?

- Да так, для приличия, - Витя усмехнулся, - за предательство.

- Да какое предательство… Глупости. Вот мать моя так отца ревновала, уж, не знаю, действительно ли он ей изменял, маленький я тогда был… А скандалы эти, вопли её, да истерики постоянные век помнить буду. Ну и что? Помер отец от такой скандальной жизни. А она умом тронулась, да в петлю, не будь деда с бабкой, не знаю, чтобы сейчас со мно�