Языка нашего небесна красота
Не будет никогда попрáнна от скота.

Михаил Ломоносов

Я полезу на нож за правду, за отечество, за русское слово, язык!

Вл. Даль

Владыки и те исчезали
Мгновенно и наверняка,
Когда невзначай посягали
На русскую суть языка.

Ярослав Смеляков

«Бывают странные сближения»...

И в самом деле «бывают странные сближения», как сказал гениальный Пушкин. Но они никогда не бывают случайными. Одна беда – у нас утрачен слух к предупреждающим вестникам. Вот и теперь пропустили, не заметили странного в своей закономерности совпадения (сближения!) сразу нескольких знаменательных для отечественной культуры дат в 2012-ом и примыкающих к ним в следующем году.

Так,  150 лет назад, в 1862 году, появилась удивительная книга Владимира Ивановича Даля «Пословицы русского народа», а уже в следующем, 1863 году (ещё один юбилей!), началось издание его же «Толкового словаря живого великорусского языка»!.. Драгоценные книги, по авторскому подвигу и по своему значению сравнимые разве что с «Историей государства Российского» Карамзина, воссоздающие во всей глубине, простоте и красоте историю русской души и русского духа.

А 130 лет назад, в 1882 году, Иван Сергеевич Тургенев написал своё великое стихотворение в прозе «Русский язык», с его бессмертными, в каждом русском сердце запечатлёнными словами: «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! – Не будь тебя – как не впасть в отчаяние, при виде всего, что совершается дома? – Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!».

В 1942 году, 70 лет назад, в дни Великой Отечественной войны, Анна Ахматова пишет эпическое стихотворение «Мужество», слова которого прозвучали как общая клятва, как соборная молитва, как строгий завет на все времена:

Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мёртвыми лечь,
Не горько остаться без крова,
-И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесём,
И внукам дадим, и от плена спасём
Навеки!

Но есть ещё одна, более ранняя дата. В  2013 году исполняется 230 лет со дня создания по воле императрицы Екатерины ІІ Российской Академии (1783 г.), директором которой была назначена княгиня Е. Р. Дашкова.

Е. Р. Дашкова вспоминала: «...Однажды мы с императрицей прогуливались в её царскосельском саду, беседуя о красоте и богатстве русского языка. Я выразила её величеству удивление тем, что, будучи сама сочинительницей и толико любя наш язык, она до сих пор не учредила Российской Академии, необходимой нам, поелику у нас тогда ещё не было установленных правил и добротного словаря, кои избавили бы нас от глупого обыкновения употреблять иностранные понятия и слова, и это при том, что мы обладаем собственными и гораздо более выразительными. “Не знаю, как так получилось, – ответила мне императрица, – ибо вот уже несколько лет как я мечтаю об этом и даже отдала на этот счёт некоторые распоряжения”». В том же 1783 году приступили к работе по собиранию материалов для будущего «Словаря Академии Российской», ставшего первым толковым нормативным словарём, положившим начало русской лексикографии.

А.С. Пушкин, считавший создание словаря «подвигом», писал: «Полный Словарь, изданный Академией, принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев».

И думается мне, что хронологическое совпадение упомянутых знаковых дат с выходом антологии «И мы сохраним тебя, русская речь, великое русское слово!..» – только подчёркивает их промыслительную неслучайность!.. Видимо, вновь (может быть, в последний раз!) решается судьба России, судьба «великого народа», на глазах у которого нагло и бесцеремонно пытаются уничтожить его последнюю «поддержку и опору» – его веру и прекрасный русский язык...

Язык есть исповедь народа

Именно язык и вера православная, несмотря на мученический ХХ-й и наступивший разрушительный ХХI-й век, не дали (не дают!) прерваться многовековой преемственности. Язык наша вторая купель после крещения... Его красоту Ломоносов неспроста называл «небесной» и предупреждал от будущего вражьего нападения:

 Языка нашего небесна красота
не будет никогда попрáнна от скота...

 Без сомнения, что –

Метальный, звонкой, самогудный,
Разгульный, меткий наш язык! (Н. Языков) -

уже сам по себе есть высшая поэзия и мудрость, на нём лежит безусловная печать гения его творца – русского народа. Оттого в художественном и творческом отношении мы по преимуществу являемся нацией Слова, в котором для нас соединились и музыка, и цвет, и пластика, и философия, и история, и психология, и земля, и Небо...

П. Вяземский справедливо замечал:

Язык есть исповедь народа:
В нём слышится его природа,
Его душа и быт родной...

На основании всеми признанной красоты и богатства нашего языка должны мы признать, что душа русского народа по определению – поэтическая, художественная, творческая, «правдивая и свободная» (а отнюдь не рабская, как любят внушать нам клеветники России!). И несметное богатство это собрано в разнообразных словарях, своего рода скатертях-самобранках. Так, «Словарь церковнославянского и русского языка» (1847 г.) хранит без малого 115 тысяч слов. «Словарь живого великорусского языка» В.И. Даля охватывает более 200 тысяч слов. В «Толковый словарь русского языка» Д.Н. Ушакова — включено почти 90 тысяч слов. Это обилие, эта роскошь словесная – благоприятствовали созданию особого неповторимого литературного языка и уникальной по мировым меркам отечественной литературы.

Современный исследователь В. Журавлёв, ссылаясь на труды русского учёного-языковеда, князя Н. Трубецкого, так объясняет данную особенность: «Сохранение и приумножение традиций церковнославянской книжности, основанной богодухновенным подвигом “ваятелей славянской души” святых Кирилла и Мефодия, создаёт определённые преимущества русского литературного языка... К внутренним преимуществам Трубецкой относит богатство словарного состава, особенно в оттенках значения слов, наличия параллельных пар слов, построенных на противопоставлении бытового, обыденного чему-то возвышенному (палец – перст, глаз – око, рот – уста, голова – глава, город – град и т.п.)».

Сын Льва Толстого, Сергей, вспоминал, как отец, работая над составлением «Азбуки» и «Книги для чтения», «не переставал изучать русский язык и собирать слова, поговорки и пословицы. В то же время он читал словарь Даля… Он говорил, что народная мудрость, выраженная в пословицах, поговорках, легендах, сказках и т. п., рассеяна по всей России; частицы её можно услышать то от одного русского человека, то от другого; а в целом они, дополняя друг друга, выясняют мировоззрение русского народа». И невозможно не изумиться тому глубокому уважению, которое, в отличие от сегодняшних не помнящих родства «реформаторов» образования, проявлял великий писатель к родному языку. А ведь не от барской блажи «чудил» Толстой, с 1849 года приступив к обучению крестьянских детей и открыв затем несколько начальных школ для крестьян Тульской губернии, – к педагогике он относился не менее серьёзно чем к литературному труду.

Соглашаясь с глубокой мыслью филолога В. Базылёва о том, что «коренные русские слова помнят всю мировую историю, свидетельствуют об этой истории, раскрывают её загадки...», поневоле задумаешься – а не по этой ли самой причине как раз и гнобят сегодня русский язык, национальное школьное образование, чтобы лишить нас памяти, родства со своей культурой, историей? Но язык – это ещё и духовная, нравственная энергия, передаваемая от поколения к поколению, и утрата такой энергии, через которую эти поколения как бы присутствуют и действуют вместе с нами в длящейся истории, – есть разрыв не только связи с этими поколениями, но и разрыв самой истории, утрата духа истории, исторического пути. Подобную ситуацию можно сравнить разве что с насильственной эвтаназией.

Время варваров

Если по-Достоевскому сердце человека есть арена борьбы между Богом и Дьяволом («Тут Дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей»), то можно не сомневаться, что сегодня в войне за Россию поле битвы – русский язык... Недаром Пушкин, вопрошая: «Какие же новые понятия, требовавшие новых слов, могло принести нам кочующее племя варваров?», на первое место ставил главное, что сохраняло народ как нацию, поскольку «предки наши, в течение двух веков стоная под татарским игом, на языке родном молились русскому Богу, проклинали грозных властителей и передавали друг другу свои сетования».

Профессор Архангельского университета Елена Галимова даёт такую оценку: «Процессы, которые происходят сейчас в русском языке, лингвисты называют “третьей варваризацией” (первая была в Петровскую эпоху, вторая – после революции 1917 года)». Подтверждением тому научная работа В. Живова «Язык и революция. Размышления над старой книгой А. М. Селищева», опубликованная в журнале «Отечественные записки». Рассматривая книгу лингвиста А. М. Селищева «Язык революционной эпохи: Из наблюдений над русским языком последних лет. 1917–1926», описывающую языковые инновации, связанные с революцией 1917 года (издана 1928 в году), автор приходит к потрясающим по остроте и злободневности открытиям. Во-первых, говорит В. Живов, заимствования того времени «являются коммуникативно избыточными, без них можно было бы спокойно обойтись», и далее, самое важное открытие: «Это означает, что заимствования выполняют не прагматическую, а символическую функцию». То есть, речь идёт о насильственном внедрении заимствований, вносящих сущностное изменение в природу общества через изменение иерархии ценностей человека, а это и есть война на поле битвы языка, война на уничтожение прежнего человека в человеке, ибо принудительная смена символов через изменение, «денационализацию» (И. Ильин) его языка, есть сознательное зомбирование и расчеловечивание его. В. Живов объясняет смысл употребления подобных заимствований тем, что оно «символически осуществляет отказ от национальной традиции, разрыв с национальным прошлым, которое рассматривается при этом как воплощение и символическая основа ниспровергнутого социального порядка. Изобилие заимствований в революционном языке оказывается, таким образом, манифестацией антирусской политики большевиков в 1910–1920-е годы».

Ещё одно интересное сравнение: «Стоит обратить внимание на то, что французская революция ни к какому разгулу заимствований не привела и в этом — при всех отмеченных Селищевым сходствах — заметно отличается от российского катаклизма. Об этом отличии Селищев не говорит и этого феномена не объясняет... Учитывая символическую роль заимствований, его, однако же, нетрудно понять: во французской революции доминировала концепция национального суверенитета, абсолютно чуждая революции российской, носившей интернациональнорусофобский характер и замышлявшейся как часть революции мировой».

Поразительно, как всё повторяется вплоть до пресловутых «новых стандартов», до захвата вместе с вокзалами, банками и телеграфом – процесса «обучения» как «существеннейший механизм власти». Вот откуда упорство наших доморощенных глобализаторов в противостоянии с педагогической, научной, писательской, родительской общественностью, вставших на защиту российского образования.

Характерно, что в эти времена последней (дальше уже только – край, бездна!) «варваризации», «лингвистической революции» – признаком власти стала повальная жаргонизация всех областей жизни и деятельности, когда словарями «новой политической терминологии» становятся издания словарей уголовного мира и мата, словарей, в которых образцом и нормой для русского человека, выросшего на Пушкине, Толстом, Бунине, Есенине, – объявляется язык безграмотных гастарбайтеров. Времена, когда у детей в школе фактически отнимают родную речь, а вместо сокращаемых уроков русского – навязывают язык очередного интернационала, загоняющего Россию в концентрационный «скотный двор» глобализации.

«Но есть и Божий суд, наперсники разврата»...

Нас, что ни ночь, разоряют станицы

Всякой пролётной прожорливой птицы.

(Н. Некрасов)

«Язык революционной эпохи, — пишет В. Живов, — это прежде всего специфический социальный инструмент, входящий в набор орудий культурной революции». Чему подтверждение российское телевидение, которое не только внедряет этот язык через оболванивающие развлекательные передачи, чернушные новости и криминальные сериалы, но прямо год за годом, десять лет без роздыха, выпускает специфическую программу «Культурная революция». Самопровозглашённый интеллектуал, самоназначенный ведущий этой передачи, некогда министр, а затем экс-министр культуры, бессменный и незаменимый советник по культуре наших президентов, Михаил Ефимович Швыдкой, как все его революционные прародители – от Троцкого, вопившего: «Будь проклят патриотизм!», и Луначарского, предлагавшего отдать Храм Христа Спасителя под танцевальный зал для Айседоры Дункан, до главы Агитпропа ЦК КПСС Александра Яковлева, который в своей статье «Против антиисторизма» заявлял: «И то что его (русского человека) жизнь, его уклад порушили вместе с милыми его сердцу святынями в революционные годы, так это не от злого умысла и невежества, а вполне сознательно» – также «вполне сознательно» продолжает дело «культурной революции», то есть, ведает, что творит, знает, «на что он руку поднимал»!.. (Характерная, кстати сказать, историческая разница в калибре фигур: всеми ругаемая царская власть для бесед и советов выбирала равных по своему статусу Ломоносова, Дашкову, Державина, Карамзина, Жуковского, Пушкина, а теперь по властным коридорам шныряют шоумен Швыдкой, Гельман, артисты, спортсмены).

Особый цинизм швыдковщины в том, что свои провокационные передачи по опошлению русской культуры – «Возможен ли русский язык без мата», «Русский фашизм хуже немецкого», «Пушкин устарел?», «Музеи — кладбища культуры» — светоч либеральных знаний осуществляет на государственном (!) канале «Культура» (!) на деньги налогоплательщика (то есть, того самого народа), чьи национальные святыни он попирает.

Александр Солженицын, будучи в изгнании, с горечью писал о зарождавшейся ещё в среде «третьей волны» эмиграции смены национальных символов, культурных знаков: «Эти освобождённые литераторы... – бросились в непристойности, и даже буквально в мат, и обильный мат... (Как сказал эмигрант Авторханов: там это писалось на стенах уборных, а здесь – в книгах.) Уже по этому можно судить об их художественной беспомощности. Другие, ещё обильнее, – в распахнутый секс. Третьи – в самовыражение, модное словечко, высшее оправдание литературной деятельности. Какой ничтожный принцип. “Самовыражение” не предполагает никакого самоограничения ни в обществе, ни перед Богом».

Но непотопляемым телевизионным топтунам и плясунам на русской истории и культуре недостаточно просто смены «символов», «разрыва с национальным прошлым», или как говорит госпожа И. Прохорова, – «демифологизации». По сути, речь идётоб изменениинационального и культурного кода русского народа. Идейный патрон и благотворитель Прохоровой Сорос вместе с нашими «демифологизаторами» в один голос поёт: «Русский национализм может стать большей угрозой миру, чем был коммунизм». А господин Б. Парамонов на радио «Свобода» без обиняков заявляет, что нужна «“мутация русского духа” от православия к “новому типу морали”, нужно выбить русский народ из традиции», впрочем, мало чем отличаясь от здешних Парамоновых...

Однако, странные эти люди, наши непрошенные «просветители» и «цивилизаторы», так напоминающие энтузиастов начала прошлого века, которые то подобно герою Олеши «поют по утрам в клозете» от распирающих их рефлекторно чувств, то, как в повести Платонова, режут колбасу на крышке гроба ещё не застывшего покойника, то с большевистской прямотой (как в платоновской же «Москве») ищут душу в прямой кишке... Тысячи раз повторив нам заезженную песенку про «патриотизм – последнее прибежище для негодяев», они тем самым по признакам формальной логики открыто объявляют себя «антипатриотами», то есть не любящими Россию. И немудрено, что вся эта антипатриотическая рать с гиканьем и улюлюканьем морально санкционировала омерзительное поругание Храма Христа Спасителя – Храма русской воинской славы зоологическими кощунницами. Какою свободой «самовыражения» не прикрывались бы эти всемирные адвокаты дьявола, но цель их открытой войны железным военным языком выразил Бжезинский: «После устранения коммунизма у нас остался единственный враг – Православие». А по Сэмюэлю Хáнтингтону – «Цивилизация заканчивается там, где начинаются православные храмы», иными словами, цивилизация начинается там, где гадят в храмах, где уничтожают национальные святыни, где, говоря языком «цивилизованного» Ренана (объяснявшего наше несходство), – «смерть француза – факт нравственный, тогда как смерть казака (то есть, – русского. Прим. авт.) факт всего лишь физиологический».

Оставалось только дождаться уже совсем невообразимого, когда же услышим мы, что и русский язык – это последнее прибежище для негодяев и неудачников (или «лузеров», как предпочитают презрительно называть нас на «Эхе Москвы»). С каким воодушевлением на «Эхе» несколько лет назад г. Бунтман обсуждал подстрекательскую антигосударственную идею перевода алфавита на территории России с кириллицы на латиницу.

Правда, оказалось, что ещё в 1772 году в журнале «Живописец» Н. Новиков сообщал о некоем Выдумщике, который предлагал «способ для приохочивания молодых российских господчиков к чтению русских книг. Оной в том состоит, чтобы русские книги печатать французскими литерами... Он утверждал, что ежели эта его выдумка произведётся в действо, то он надеется от сего великого успеха, потому что, по его мнению, французские буквы мягкостию своей очистят всю грубость российского языка». Как говорится, ничто не ново под луной, ни Смердяковы, ни подлость, ни предательство. Но то, что Новиков описывал как анекдот и курьёз, в реальности оказывается хорошо продуманной антигосударственной операцией.

Самый беспрецедентный по своей наглости и безнаказанности факт – это интервью «Независимой газете» (7 августа, 2001 г.) члена-корреспондента РАН Сергея А