Смерть деда, давно и тяжело хворавшего, ждали так долго, что когда, наконец, его не стало — все невольно растерялись. Казалось, старику суждено вечно находиться между двух миров, а ухаживающая за ним бабушка еще многие годы будет устало вздыхать в трубку:

- Истомился Вася мой, отойти никак не может, бедный.

И вдруг…

- Отмучился отец, — почти не утаивая облегчения, сообщила она дочерям.

Печальное известие оставило меня равнодушным. С дедом Василием мы не были особенно близки: в прежние времена обитали под одним кровом всего лишь несколько недель в году, в пору моих побывок в деревне, а в последние  шесть лет и вовсе не виделись — я не ездил в деревню и всякий раз находил веский предлог не ехать, когда туда наведывались мать и тётка. Стыдно признаваться, но приходиться:  жадно поглощая все удовольствия  столичной молодости, я инстинктивно избегал того, что могло  каким-нибудь образом  вывести из состояния эпикурейской расслабленности. С напускной тревогой я внимал грустным  рассказам возвращавшейся матери. Дела обстояли скверно — Василий Матвеевич стремительно «сгорал» из-за рака легких. Он осунулся, весёлые когда-то глаза запали вглубь и озирали меркнущий мир с угрюмой тоской, ноги едва слушались...

Покойный, ядовито подумал я, сразу же начал досаждать мне с того света за  нерадивое поведение. В выпавшую на его похороны пятницу я собирался на очень заманчивую вечеринку, куда планировала пойти и та, чьей благосклонности я добивался уже месяц. Внутренний голос уверял, что именно этим вечером между нами наконец-то «растает лед»... Судьба распорядилась по-иному: вместо party на «Красном Октябре» меня ждала невесёлая поездка в стылую деревенскую глушь за триста километров от Москвы. Мать, тётка с мужем и  двоюродная сестра Маша отправились туда в среду вечером, как только узнали о произошедшем. Я решил  ехать в пятницу на рассвете.

Накануне неожиданно позвонил один из заказчиков и потребовал срочно внести изменения в проект, который  без единого замечания принял неделю назад. В шестом часу утра я выслал  осточертевшие файлы, яростно захлопнул ноутбук, щёлкнул кнопку чайника, чувствуя, что без чашки крепкого кофе не смогу сесть за руль, прилёг на диван и под убаюкивающие звуки  разогреваемой воды моментально провалился в сон. В девять часов  вскочил, заслышав телефонный звонок. Это была мать. Стоит ли говорить, какая поднялась буря... Попивая фатально запоздавший кофе, красноватыми глазами – перед ними маячил злополучный, отнявший ночь, макет – я глядел с балкона на понурые панельки, зеленоватую шапку лесопарка по правую сторону от них, серое сентябрьское небо, с которого сыпались и гулко стучали по жестяному скату мелкие холодные капли. Я решил было вовсе никуда не ехать, раз поспеть на погребенье уже не представлялось никакой возможности, но всё-таки, придя в себя после второй чашки и второй сигареты, собрался, вышел из квартиры и сел в автомобиль.

В дороге я с необычайной отчетливостью ощутил, что эта поездка – не столько прощание с дедом, сколько прощание с целым отрезком жизни, деревенскими главами детства. В них неизменно присутствовала его коренастая фигура с блестевшей на солнце широкой лысиной и хваткими хозяйственными руками. На правой была татуировка, отчего-то  так  пугавшая, что я избегал смотреть на неё: якорь с цепью, обвитый, будто стелющимися по дну водорослями, бурыми звериными волосами. Детские впечатления яркими вспышками озаряли мое сознание, но быстро тускнели и удалялись в ту смутную область, где холодный ветер забвения с каждым проходящим днём  всё неумолимее разметает жалкие крупицы бытия.

Я приехал в деревню в самый разгар поминок. Почти всю просторную горницу  занимали составленные буквой «П» столы. За ними расселось не менее тридцати человек. Между гостями юрко сновала энергичная бабушка, командуя такими же бойкими старушками-соседками, помогавшими новоиспеченной вдове с поминальной трапезой.

–А ну-тесь, девки, блинцов пора подкладать!

Периодически настежь распахивали окна, но пронизанный дождевой сыростью и пряным духом молодой осени прозрачный воздух быстро заполняли густые запахи горячих кушаний, человеческого пота и хмельного дыхания.

Чем дольше тянулось застолье, тем реже на языках гостей оседало имя покойного. Дальние родственники с преувеличенным, переходившим в азарт, интересом выпытывали друг у друга, что произошло в жизни ещё какой-нибудь общей родни. Иные молча слушали эти «перемывания костей», пристально всматриваясь в лица соседей по столу и выискивая в них отблески и отметины, подтверждавшие какие-то смутные слухи и собственные подозрения. Я старался думать о чём-то «своём», о том же проекте, например, но не получалось. Со всех сторон звенели ножи и вилки, врывались чужие слова о едва знакомых людях и банальных, в общем-то, событиях их жизней и временами приходилось полушутя отбиваться, когда меня пытались втянуть в одно из таких бесчисленных обсуждений.

К счастью, вечером приехал двоюродный брат Юра — неизменный компаньон деревенских каникул. Он недавно развёлся. В грустных глазах кузена угадывалось настойчивое желание «излить душу”. Взяв бутылку водки и закуску, мы незаметно переместились в “старую хату» – так звалась избёнка через дорогу от дома, давным-давно построенная дедом для овдовевшей свекрови, перебравшейся доживать свой век «поближе к молодым». К полуночи, под беседы — то лирично-ностальгические, то наполненные гневом Юрки, когда, казалось, от его громогласных проклятий в адрес бывшей жены вот-вот треснет оконное стекло, — мы осушили бутылку и, видимо, так и не разобравшись, кому отправляться за второй, одновременно  «вырубились».

Я проснулся от очень громкого храпа. На раскладушке, посреди единственной маленькой комнатки, лежал тучный мужик с налипшим на лоб клоком растрепанных, пепельного цвета, волос и угрожающе храпел, подрыгивая левой ногой. Здоровяком оказался дядя Серёга, один из многочисленных дедовых племянников. Я вспомнил, как двадцать с лишним лет назад он и дед взяли меня рыбачить на лесное озеро. Вернувшись, сели ужинать на веранде, непредусмотрительно оставив вёдра с уловом под лавкой во дворе. Каких-то пятнадцати минут хватило окрестным котам, чтобы растащить всех наших карасей и линей. Я тогда разревелся под уморительный хохот деда и отборный мат Серёги, пинавшего в порыве ярости опрокинутые пустые вёдра. Вчера он с любопытством поглядывал на меня, словно спрашивая: «Ты чей будешь, парень?»  Юрка как убитый спал на низенькой кровати у печки. Оглянувшись и тоскливо лицезрев пустую бутылку и такие же пустые стаканы, я осторожно пробрался мимо Серёги и вышел на улицу. Накрапывал реденький дождь. Лениво горланил петух, топчась посреди дороги на заросшем репейником зелёном островке. Было часов девять, в доме что-то стряпала бабушка, будто и не ложившаяся.

–Как Юрец-то там? — спросила она, выливая с крыльца какие-то помои, к которым с беспокойным квохтаньем подорвались из палисадника куры.

–Да вроде ничего, бабуль, ещё спит.

–Ну пущай, пущай отсыпается, цельный день вчера ехал.

Я  выпил несколько кружек ледяной колодезной воды, умылся и стал бродить по двору. За шесть лет моего отсутствия всё вокруг очень изменилось, и эти перемены, не говоря уже о полностью утраченной обстановке детства, как-то больно покалывали внутри, хоть я и не примечал в себе особой склонности к сентиментальным настроениям. Красный, весело смотревшийся с улицы, дом был облеплен жутким бледно-салатовым сайдингом —   года три назад дочери зачем-то уговорили стариков на это крайне сомнительное предприятие. Тогда же выросла грузная жёлтая баня — аккурат на пустыре, где прежде в зарослях высокой крапивы медленно ржавел дедов трактор. Мы с Юрой, нарвав кисловатого крыжовника, забирались в него и наблюдали из своего укрытия за нехитрой жизнью двора и улицы. Старая же чёрная баня покосилась и едва угадывалась за строем молодых, с хищной поспешностью разросшихся клёнов. Резала глаз непривычная пустота за дровней, где раньше белёсой паутиной покачивался перед тёмным пятном сада любимый гамак. На одной из  яблонь болтался обрывок плотной бечёвки, а от другой яблони, на которую крепился противоположный узел гамака, остался лишь трухлявый мшистый пень. Даже поле, расстилавшееся за огородом, дальняя полоса леса и свинцовое небо с клочьями растрёпанных, куда-то торопившихся облаков казались совершенно чужими. Вся эта незнакомая новь говорила о недавней утрате острее, чем стоявший в горнице траурный портрет со стопкой водки и коркой ржаного хлеба перед ним. 

– Ты куда ускакал-то? — вдруг послышался за спиной оклик бабушки.

— Прогуляться вот решил.

– Юрку иди поднимай! — скомандовала она, и со звуком её сипловатого голоса будто бы донёсся зыбкий шум утраченного времени.

 – Поешьте — более спокойным тоном добавила бабушка— и на кладбище надо ехать, Васю покормить, а то вишь какие тучи кружат...Натянет грозу.

Я хотел было уточнить, что она имеет в виду, но только растерянно поглядел вслед удалявшейся сгорбленной фигурке. Изумление моё, впрочем, простительно: откуда я мог знать, что в деревне Вороново по сю пору живы странные обряды, о которых, кажется, читал когда-то на страницах «Археологии русской смерти»?

Через час мы приехали на кладбище, находившееся на окраине деревни, над глубоким, поросшим ольхой, оврагом. Могила деда располагалась в начале погоста, чуть наискось от ворот. Бабушка и сумрачная соседка Варвара начали поливать могильный холмик водой из пластиковых бутылок. Из-под еловых веток, искусственных венков и каких-то жалких, поникших гвоздик выползли крупные дождевые черви. Мой желудок сжался от невольно пробежавшей по нему судороги. Затем женщины расстелили белое полотенце, и бабушка, ревниво оттеснив всех назад, принялась раскладывать  «завтрак»: блины, бутерброды с салом, конфеты.  Закончив, вдова потопталась у могилы, несколько раз  поправила венки и  потом вдруг надрывно заголосила:

– Ой, ты ж, Васятка мой сердечный, голодно тебе в земле сырой!..

Я покосился на тётку, у которой сильно дрожала нижняя челюсть, и  на сжимавшую ей руки багряную мать. В разных концах нашего собрания то и дело коротко всхлипывали и причитали. Я почувствовал, как тяжелеет голова,  осторожно выбрался из людского полукружия и, сойдя на центральную аллею погоста, стал бесцельно слоняться среди могил. Многие из них пребывали в полнейшей запущи,  заросли мхом и почти сравнялись с землёй. На плитах, крестах и конусообразных столбиках с венчавшими их звездами немало где выцвели фотографии погребённых, а сохранившиеся — пугали нездешними, даже зловещими выражениями. Пару раз я вздрагивал, столкнувшись  с ликом какой-нибудь Прасковьи или Игната. Поодаль, в правой части кладбища, сильно выделялся на фоне прочих надгробий новый гранитный памятник. Влекомый необъяснимым любопытством, я пробрался к нему. Оказалось, что это захоронение совсем юной девушки. От дат её жизни – 1996-2013 – под рёбрами засквозил неуютный холодок, захотелось скорей уйти прочь. Я так бы и сделал, не задержись взглядом на выгравированном портрете. Изображённая в полуанфас девушка смотрела  вверх, молитвенно сложив на груди тонкие руки. Над головой её, образуя странное подобие нимба, кружили белые голуби. Трудно было узнать в этом сусальном и плохоньком портрете ту самую Настю, но я всё-таки узнал, и, тяжело выдохнув, сел на скамейку и принялся рыскать дрожащими пальцами в карманах куртки в поисках  сигарет. Я не слышал, что меня окликают собравшиеся возле автомобилей родственники. Посланный ими на поиски Юра с недоумением посмотрел на меня, потом покосился на памятник и как-то устало и досадливо вымолвил, присев рядом:

– Прости, братишка, было дело. Не сказал тебе в четырнадцатом году, когда в Москву приезжал —  Машка запретила. А потом уж как-то оно и забылось... Это через две недели после свадьбы случилось. Вот, — он сощурился  и поглядел на надгробие, – второго ноября, получается. А ты ведь больше сюда и не ездил, вот и не знал.

– Сама? - сглотнув слюну, едва выдавил я.

– Да брось ты! - как-то насмешливо, не сразу поняв вопрос, ответил двоюродный брат и покачал головой. –  С Костей Агейкиным за спиртом поехала… Ну должен его помнить... Он все уламывал её прокатиться, она возьми и согласись.  Дорога скользкая, дождь со снегом прошёл, подморозило. Его драндулет занесло на повороте, она вылетела. Конечно, никакого шлема там в помине не было. Головой о какой-то булыжник стукнулась, ну и всё. Костян переломался весь, по больницам долго лежал…

– И что, посадили его?

– Да ну нет, несчастный случай же. Он-то вроде и трезвый тогда был, как ни странно. Потом в Рязань уехал и хрен уж знает, что с ним. Может — спился, может — в люди вышел… Почём знать... Да не ... сбухался точно, — подумав, добавил Юрка и слегка толкнул меня в бок. – Ну, пойдём что ли, наши заждались.

– Ага, - машинально, словно чем-то оглушённый, ответил я и, не оборачиваясь, направился к автомобилю.

     II

Мне было пятнадцать, когда я начал грезить о романе с деревенской девушкой. То далекое лето видится теперь в идиллическом свете — на редкость ровным, наполненным длинными солнечными днями с быстрыми, озорно проносившимися мимо, вечерними ливнями. Они улыбались на прощанье широкой радугой, которая  выползала из-за верхушек берёз и вётел и застывала над нашим двором, улицей и всей умытой, преобразившейся землёй. На деле, кажется,  всё обстояло несколько иначе, но вот в душе — здесь я точно не согрешу против истины – было легко и радостно. Временами в ней нарастал отдалённый гул еще несвершившихся, смутно угадываемых событий, и я был свято убежден в благотворности этих грядущих перемен — иных просто не могло случиться в том уютном и светлом летнем мире.

Будто вопреки быстро росшему телу, глаза смотрели на  все по-детски невинно. В жаркие послеобеденные часы я лежал с книгой в гамаке в тенистом саду. С зевотой пробежав  десяток страниц,  захлопывал её и глядел на колышущиеся на фоне безоблачного неба ветви яблонь, кружащих среди  листьев пчёл, маленьких птиц и серые прозрачные шарики, которые носились взад-вперед по зависящим от напряжения глазниц траекториям. Мысли теряли свою плотность; их поток, мнилось мне,  превращался во вкрадчивый шорох ветерка. Сомкнув веки, я долго слушал его и чудилось, что скоро начну медленно парить над землей... Бывало, в этот тихий шум закрадывался диссонирующий звук. До поры до времени он позвякивал где-то в отдалении, но затем становился всё назойливей и резче. По обнаженным ступням пробегали холодноватые струйки. Я открывал глаза и поражался тому, как потемнело небо, а сад тревожно затаился. Соскочив с гамака, я пробирался к огромному, наверное, двухсотлетнему тополю, стоявшему на краю сада, и, затаив дыхание, глядел вперед. Из-за дальнего леса с угрожающей скоростью ползли на деревню  иссиня-чёрные тучи,  лиловато отливая по краям. Всё вокруг сжималось, пока оглушительный и всегда внезапный раскат грома, наконец, не разрывал напружиненную тишину.  Исполинский тополь начинал жалобно поскуливать от порывистого сухого ветра, вовсе не сродного с тем, под ласковый шепот которого я дремал каких-то двадцать минут назад. Я быстро шагал обратно, невольно зажмурившись: с глухим стуком тут и там падали на землю яблоки. Снова громыхало. Я хватал книгу и мчался на двор. По нему метались куры и цыплята, бабушка спешно снимала с шестов сушившееся бельё. Подчас я не успевал переступить порог «старой хаты» сухим — первые крупные капли обжигали плечи и спину. Ворвавшись, я прижимался лбом к оконному стеклу и смотрел, как наш красный дом через дорогу буквально исчезает за плотной стеной дождя. На кровати  с задачником по физике или плеером валялся Юрка. Он недовольно косился на меня и с насмешкой, застывавшей на краях его губ, слушал мой сбивчивый рассказ про внезапную грозу, сухой ветер в поле и скулящий старый тополь.

Тем летом  между нами установилась антипатия. Мы мало общались, видясь, главным образом, за обеденным столом. Подразумевая, но не произнося этот вердикт вслух, каждый считал другого фатально поглупевшим. Я со своей рыбной ловлей, обследованием заваленного рухлядью чердака, ежевечерней растопкой отрытого там старинного самовара  представал в глазах Юры каким-то смешным  недоростком. Он же казался мне сверх всякой меры «озабоченным». Брат воспринимал загадочный и многоликий мир лишь в одной его нехитрой ипостаси. Как-то мы поехали за грибами. Срезав подосиновик, Юрка покрутил его в своих скользких пальцах и, хмыкнув, зачем-то добавил: «На член мой очень похож. Только тот побольше, правда». Для меня являлось загадкой, о чём брат, в редкие минуты «просветления» толковавший мне про «гениального Ландау» и «легенда�