Последнее тепло тающей южной осени.

Станица уже за спиной, – и отпускает печаль, расправляются крылья…

(Щелкнул замочек, подалась волшебная дверь, потекло сказочное время…)

Еще километр, и расступились холмы, заершились камышовые гривы.

Здесь, как обычно, начиналось сладкое одиночество: парящая в вышине птица, проносящиеся дальней трассой машины – вторичные, точечные детали внешнего мира, который Сёмка только что покинул. А предпочтенные картинки и звуки, к которым он сейчас деятельно, на правах творца, причастен, наполнялись особенным живьем – движениями, музыками, смыслами. Так весь Сёмкин организм настраивался на чудесное восприятие избранной темы. Однако, в отличие от йогов, ему для этого не нужно напрягаться, неволить природу разумом: все творится естественно и с удовольствием. Просто расслабься – и, наслаждаясь, плыви по фантастически возникшему, всепоглощающему течению, вплетайся в прохладные, мягкие струи, вытягивайся телом, становись гибким, летучим, стремительным…

Впрочем, пока ничего особенного не происходит: сухая осенняя трава, калечимая твердыми шинами, громким хрустом жалуется на велосипед. Велосипед скрипуче оправдывается, – пеняя на седока. Цветы… кивают, улыбаются… И прочее. Кому подобное не знакомо? Даже далеко не взрослый Сёмка понимает обычность происходящего: слышал, читал…

Не доезжая до озера, Сёмка спешился. Несколько метров шел почти крадучись. Осторожно взобрался на пригорок, замер, всмотрелся. Картина, к которой он так и не может привыкнуть!

…Змейки юрко скользят по зеркалу озера в веселом хаотическом танце – семейка хвостатых буковок «г»; или – живые луковки, плавно вторящие импульсам струящихся в темной воде гибких стрельчатых тел… Что нужно для того, чтобы увидеть все это сверху? – Еще раз внимательно осмотреться, запечатлеть окрестность, закрыть глаза и наклонить голову. И вот внизу – голубая, поблескивающая чаша, отороченная белоснежными кувшинками, камышовым ворсом, ромашковыми лугами, крестьянскими полями, станицами, перелесками, степями, городами. И тарахтящий звук – не выхлопы тракторной трубы на дальней пашне, это – рокотный бубен, под который смуглые танцовщицы ублажают падишаха, не смея поднять на него своих продолговатых, похожих на маленькие сабли глаз…

Вдоволь насмотревшись, Сёмка отвязал удочку, разделся, вынул из сумки газету и темные очки. Из газеты быстро сделал сомбреро. Несколько змеек, обеспокоенные движением на берегу, ушли на дно.

– Ну, хватит, стрельчата!.. – сказал Сёмка ласково, но требовательно, тоном отдохнувшего мужа, которому пора заняться государственными делами. Нашел плоский голыш, запустил в метре от себя. Камень, усердный послушник мастера, на пружинистых подскоках перелетел на другой берег не утонув. После этого последние танцовщицы исчезли под водой, и Сёмка, в очках и сомбреро, шумно вошел в озеро. После купания он будет рыбачить.

Конечно, если голыш-попрыгун перескакивает на другой берег, то никакое это не озеро. Это просто разлив канавы, водой от которой в верховье питаются станичные поля и, далее вниз по течению, дачные делянки горожан. Да и глубина несерьезная – одиннадцатилетнему Сёмке по плечи.

Канава берет начало в центре района, оттоком от мелиоративного канала. Далее, насколько Сёмке известно, она пробегает в рукотворном русле несколько станиц, истаивая на полях и огородах, и все же, маленьким, но упругим ручьем, по старым оврагам, сливаясь со свежими струями родников, достигает небольшой речки, которая, в свою очередь, где-то уже очень далеко, впадает в великую Кубань, – уносящую свои воды к большому городу Краснодар…

Этот разлив, который приходился на середину пятикилометровки между станицей и дачным поселком, не пользовался популярностью ни у станичников, ни у дачников-горожан. То ли по причине суеверной – из-за несметного количества змей, которые, с весны до осени, водили тут мерзкие хороводы. То ли из-за несчастного случая, произошедшего давно с каким-то чужим человеком, которого нашли утопшим. Хоть утонуть при такой глубине – очень нужно постараться. Версии дачников: ядовитая змея или «зеленый Змий». Станичники, знающие безобидность местных змей, предполагали причины более «серьезные» – от русалок и водяных до любовных «финалов». В результате неполной информации и недостоверных слухов репутация лужи охарактеризовалось емким названием: Змеиное озеро. Здесь никто не купался, не рыбачил. И Сёмку, единственного (и тайного) «змеино-озерного» купальщика и рыбака, это место – только пару лет назад притянуло…

…Позапрошлой весной, ранней – местами еще лежал снег, – к бабушке приехала старая подруга. Это была городская старушка: со смоляными кудрями и накрашенными губами. И кудри, и их смоль, и цвет губ показались Сёмке жутко неестественными. Впрочем, во всем остальном горожанка оказалась такой же, как и Сёмкина бабушка. Которую, «эдакою счастливой», он, пожалуй, никогда еще не видал. Да и шутка ли, десять лет землячки не встречались. Сёмкин отец, как обычно, был в командировке, поэтому чувствовали себя пожилые женщины, радуясь редкой встрече, очень даже привольно. Вечером «разговелись» наливкой, попели песен: «Ты гуляй, гуляй, мой конь!..» Сёмке доставалось отрывочной информации: что, мол, «гутарят» они, а не разговаривают, казацкую молодость вспоминая, что сейчас все позабыто, «а вот, бывало, на баз…, через плетень…, под гармонь…, орел степной – казак лихой…» и так далее.

Так и заснул под суетливо-радостный говор подруг. Проснулся среди ночи и подслушал уже сдавленный шепот. Сёмкина бабушка иногда всхлипывала и сморкалась.

– … Тяжко, говорит, сердце ты мне на всю жизнь разбила, но, мол, насильно мил не будешь. Об едином прошу: Сёмка со мной. Иначе одна мне дорога… Ты, мол, с любовью уходишь, дети еще будут желанные, а мне – всё, один Сёмка. В таком роде. Плакала, до-о-олго плакала, правда. Но сладилась, смирилась. С тем усатым и уехала в Краснодар, ни слуху, ни духу, славбо. А как он ее любил!.. Да не то слово! Уж я боялась, как бы чего… С тех пор неприкаянный: и мне не сын и Сёмке не отец… Ох, змея! Прости господи.  Глаза – сабли, волос – как твой ветер. А гибкая да тонкая – насквозь видать. Потянется – аж хрустит. Не наша, не казачка.

– А то и плохо. Город есть город, знаю.

– Ну! Я ему то ж и говорила, когда женился… На Змеином озере познакомились, будь оно не ладно, гиблое место. Он в город ехал, через дачи, она – сюда шла с дач, в станицу, за молоком. Молочка, вишь ли, домашнего захотелось! Не поленилась, а? Аккурат на озере и сшиблись, по-другому не скажешь. Да еще намекала, бессовестная, что и Сёмку там же, на озере понесли, может, на рыбалке какой, впоследствии. Бывало, кормит его и приговаривает: «Ах ты, мой змеенок!..» Ну, ты слыхала такое? Чтоб родная мать!..

– Ой, не дай бог, не дай!.. Может, любя-шутя?

– Ага, еще и смеялись, шутили оба: суеверия, мол, матушка. А ведь сказано было: не к добру! Так и вышло. Перекатная! – это я сразу себе сказала. Бывало, про родителей чего спросишь, надо бы повидаться, дескать… А как же, если по-человечески-то, сваты, хоть и ни разу не виденные. Смеется, разговор уводит, да в другую комнату или на баз норовит. Сёмка ее и не помнит.

– То, может, и хорошо. Не ведать, – не болеть!

– Ой, не знаю… Хорошо, не хорошо, а заместо доброго – точно. Вот и чудной через это, изъян, изъян! Молчаливый, задумчивый, все читает или в окно смотрит. Или уедет куда на велосипеде, целый день нету и нету. Жалею его, по хозяйству все сама, славбо здоровье пока, не жалуюсь. А умный!.. Как загнет чего – сроду не слыхала, даже по телевизору. Как блаженный. Изъян, одно. Да еще и безотцовщина, фактицки, – отца-то по неделям не бывает, грузы туда-сюда возит, по разным городам.

– Дальнобойщиком, наверно.

– Ага. Мне, мол, матушка, на одном месте невозможно. Дорога, мол, нужна. Ох-ох! Может, найдет кого? А какие там, в дальних краях невесты, не знаю.

– У!.. Там еще хлеще, на трассах. ПлечевЫе!

– Какие?

– Да ну их! Рассказывай…

– Вот… А и на ком здесь, в станице, жениться-то? Путёвые замужем. Одни разведенки разве… Да никто ему и не мил. Разговор заведу, нервничает, закуривает, аж спички ломаются. Новые не заезжают, наоборот норовят… Вот в прошлом году учительница новая приехала, молодая-незамужняя, литературу с языком в школе учит… А!.. Кому он с довеском нужен! Тем более молодухе. Училке и так отбоя, говорят, нету. К тому ж и жених у нее, вроде, имеется где-то. Красивая тож. Ой!.. Чего говорить!.. Это уж я так, волей-неволей, все подмечаю, дура-сводня старая, без всякой надёжы.

– Беда-беда!

– Не говори. А эти…, как их, плеч…, тьфу ты, плечные… Может, они и ничего бывают?..

– И не думай. Плечевые они и есть плечевые. Паспорт – задница, душа – передок! Прости, господи!.. Бродяжки!

…Как не вязалось бесцветие города с его названием!..

…Сёмка шел по серому Краснодару с высокими гнущимися домами, которые в вертикальном далеке сужались до такой степени, что качались, – наверное, от ветра, который дул над городом, гоня тревожные тучи, – и походили на огромные водоросли. Сёмке становилось жутко, он опускал голову и обнаруживал себя уже совсем в другом, но таком же незнакомом месте. Никто не шел навстречу: прохожие только обгоняли. Он видел их тонкие высокие торсы и черные красивые ноги – это были женщины.  Он представлял, что каждая из них, проходя мимо, тайком, сверху вниз, косит на него продолговатым смеющимся глазом и показывает раздвоенный язык. Когда же он норовил разглядеть лица тех, которые еще сзади и смотрят ему в затылок, – для этого он резко оборачивался, – все замирало, лица прятались в водорослях, и лишь неясно белели из колышущейся темени, а прически вытягивались кверху снопом тонких стеблей… Пока обогнавшие его не исчезали за очередным поворотом, он хорошо видел их со спин – гибкие фигуры были прекрасны: если бы не убегающие ноги, то можно было подумать, что вперед улетают высокие русалки, с вздернутыми плечами и слегка разведенными, будто в удивленном извинении, руками. Он пробовал догнать кого-нибудь из убегающих, поймать за рукав, за юбку, остановить, зайти спереди…Однако ноги вязли в тине, и не могли ускорить его движения… Он пытался громко спросить, позвать… Рот открывался, но голос не звучал…

Проснулся, потрогал лицо, – сухое. Все правильно: он ведь никогда не плачет.

Наутро, когда приезжая старушка еще спала, совсем, наверное, не по-городскому похрапывая, а бабушка уже воевала с поросятами («Ну, плечевые!!!..»), Сёмка тихо вывел велосипед и поехал к Змеиному озеру. Колеса скользили по мерзлой земле, пару раз от невнимательности Сёмка падал, весь перепачкался.

…Это было хмурое утро ранней южной весны. В центре Змеиного озера зияла черная проталина, вода неровно зыбилась и всхлипывала под краями льда, а рыжий камыш рептильно шуршал: «Шш-с-скоро!..»

Но лето не пришло скоро. Его пришлось с нетерпением, а значит долго, ждать.

…Сёмка скоро определил, что озеро (распухшая буквой «ф» канава) имеет один относительно людный – со стороны станицы, и другой совершенно безлюдный берега. На стороне «безлюдного» располагались пустыри, весной окрасившиеся полевыми цветами, и следом, совсем далеко, коллективные поля. Нетрудно догадаться, какой берег облюбовал Сёмка, раз за разом переправляясь туда с велосипедом на руках, по тайному, в камышовых зарослях, мосточку, который сам и соорудил из нескольких жердин. На «людном» иногда появлялись случайные, нездешние, прохожие и автомобилисты (рядом пролегала грунтовка). Их остановки были кратки: искупаться, набрать воды… Если Сёмкин романтический покой на Змеином озере тревожили эти самые посторонние с противоположного берега, что бывало очень редко, то он надевал большие солнцезащитные очки и панаму из газеты, с большими полями, рот на замок, – если что, отвечал жестами, сам в разговор не вступал. Не хотел, чтобы станичные узнали, что именно здесь, в змеиной обители, он проводит свое свободное время. Маскировка срабатывала – до сих пор его странное увлечение оставалось тайной даже для бабушки.

…Услышав шум двигателя, Сёмка опустил на лицо сомбреро, поправил очки, принял сидячую позу, в которой его издалека было невозможно узнать. Коленки подобраны к подбородку, над коленками – огромные темные, непроницаемые очки, к тому же прикрытые газетной панамой.

Из-за холмов противоположного берега показалась машина с высоченными бортами, которая весело взревывала и резво подскакивала на ухабах. Сёмка сразу узнал ее. Это был личный «Зилок» школьного физрука, на котором он, вечно разведенный станичный учитель, многодетный алиментщик, по выходным дням подрабатывал на дачах, курсируя, в качестве грузотакси, между поселком и городом. Все знали, что в кузове этой машины всегда присутствует спортивный мат – в качестве мягкого сиденья для пассажиров, которых, правда, физрук, опасаясь автоинспекции, в отличие от овощей, фруктов и садового инвентаря, мог подбросить только до пересечения проселочной дороги с автомагистралью. Но и то хлеб.

Машина остановилась, захрустев сминаемой береговой галькой. Озеро заполнилось музыкой. Сёмка еще раз сформулировал для себя воздействие шлягеров на слушателей: песня сначала своеобразно «озвучивает» настроение отдыхающих, затем управляет их мыслями, которые со сладостной послушностью следуют за незамысловатыми, типичными оборотами чьей-то отвергнутой, потерянной, найденной, и так далее, любви.

Из кабины вышли двое по всему видно отдыхающих людей, которые сейчас находились во власти очередной песни, и даже невольно подергивались в заданном такте.

С физруком была молодая женщина. Сёмка узнал ее, хотя сделать это сразу было непросто: настолько она изменила свой облик. Вместо платья и кофты – джинсовый костюм, вместо толстой косы – рассыпанные по плечам пышные черные волосы, которые украшала заколка в виде золотого пера жар-птицы.

Они подошли к воде. Остановились, глядя через озеро на Сёмку. О чем-то вполголоса поговорили. Физрук, демонстрируя официальность, громко обратился к женщине:

– А это, гражданка пассажирка, наша местная достопримечательность – Змеиное озеро. Запоминайте, потом расскажете в своем городе.

Женщина понимающе глубоко кивнула, всем видом показывая вежливую скуку пресыщенного туриста, вынужденного внимать бесталанным рассказам усердного гида. «Гид» замолчал, явно озабоченный не той темой, которую только что обозначил.

– Мальчик! – вдруг ласково обратилась женщина к Сёмке. – Ты из какого класса?

Сёмка, казалось, был готов ко всему. Но этот простой вопрос, а может быть тон, в котором он прозвучал, поверг юного конспиратора в замешательство. Если бы не звуки шлягера, то можно было сказать, что повисла напряженная пауза. Женщина, кажется безотчетно, сделала едва заметный шаг назад и вопросительно посмотрела на физрука.

– Эй, казачок-рыбачок, – крикнул физрук, – что-то я тебя не узнаю. Ты откуда? Не станичный?

Сёмка пришел в себя и, как можно небрежней, качнул головой в противоположную от станицы сторону, в сторону дач.

Двое на том берегу облегченно улыбнулись друг другу и стали раздеваться.

Сёмка полагал ее целомудренно красивой. Именно такой она была… до этой минуты. Оказывается, раздетой она красива иначе – как ангел, как богиня, как… Сёмка даже затруднялся еще подумать – как. Ему захотелось снять очки, чтобы лучше рассмотреть это чудо, но раскрылся бы его сознательный, некрасивый обман. Поэтому он только вздохнул.

Купальник «богини» и плавки станичного алиментщика удивительно гармонировали: по цвету и фасону. Возможно, случайность, но Сёмке открытие не понравилось.

– Ты, гражданка, – физрук засмеялся, – стели достархан, вот здесь, в тенечке, под шелковицей, а я займусь напитками.

Он вынул из сумки бутылки, несколько из них положил в воду, и энергично, шумно потерев ладони друг о друга, весело выкрикнул:

– К бою готовы!

Физрук, кроме хронической слабости к «слабому» полу, был известен еще и тем, что состоял в местном казачьем курене, образованном по последней моде станичниками, числился там наказным атаманом. По причине последнего увлечения отрастил усы, которыми очень гордился. Движения его, что заметили даже школьники, стали более степенными, а каждое предложение претендовало на афоризм. Например: «Усы у казака – первая и последняя мета. Можно остаться без коня, без шашки и даже без… штанов, и тогда только усы засвидетельствуют в казаке казака!..»

Первая бутылка открылась с шумом – хлопком и пеной, пробка, высоко взлетев, шумно шлепнулась в воду.

…Она сидела на большом камне вполоборота к озеру, а значит, и к Сёмке, грациозно отведя согнутые в коленях ноги. Так она была похожа уже на русалку. Заколка-перо вспыхивало при плавных поворотах головы. Даже вино в ее стакане, который она протянула к стакану физрука, играло солнечными бликами сказочно.

– Ну что ж, мой добровольный гид, за уик-энд!

Они выпили: «До дна, до дна, до дна!» – подбодрил физрук после своего «залпа» и торопливо налил по второму стакану: «У нас, кубанских казаков, так положено».

Она вновь подняла стакан, – внимание! – но тут же слегка отвела его в сторону, этим жестом призывая не торопиться. Затем, прищурив один глаз, посмотрела сквозь граненое стекло, через все озеро, на противоположный берег:

– Арнольд Степанович, убавьте, ради бога, звук. Все мысли из головы улетучиваются!

– Наоборот, голова хорошими мыслями наполняется, – парировал физрук, но послушно сбегал к кабине.

Она усмехнулась:

– Это уж у кого как. Вот, кстати, Арнольд Степанович, какие мысли вас посещают, когда вы смотрите на вон того мальчика на чудесном, цветистом берегу? – она опять поднесла стакан к глазам.

Физрук, активно жуя, посмотрел на Сёмку одним глазом, потом другим.

– Ну, гриб в очках. Среди ромашки. И спереди удочка. Только что с велосипеда слез. А на него, с другого берега, – он указал огурцом на