- Сергеевна! За подарками-то пойдёшь? Давай, поползли!

Вопрос сопровождался несильным толчком в бок — не на каждое слово Вера Сергеевна теперь соглашалась повернуться. Большую часть дня она проводила, лёжа лицом к стенке. Было зябко, но двигаться не хотелось. Все занятия свелись к одному — ковырять ногтём обильно отшелушившуюся со стены краску. Стена была противного коричневого цвета, а под старой краской – другая, синяя, тоже растрескавшаяся. Вставала Вера Сергеевна нынче только в столовую да в туалет. Впрочем, о туалете лучше не вспоминать — она терпела столько, сколько могла, чтобы отсрочить поход «по нужде». По этой самой причине и есть старалась поменьше. А если добрая Наденька с кухни приносила еду прямо в «палату», как мысленно называла Вера Сергеевна помещение, в котором ей предстояло провести остаток жизни, то и вовсе не стоило выходить.

— Смотри, опять самое лучшее разберут, — проскрипела Анна Ивановна.

— Ох, Аннушка, скажете тоже… — пропела нежным, как у девушки, голоском Зинаида. — Ну, как там можно разглядеть — что лучшее, что не лучшее? Я, например, рада всему — люди старались, тратили своё время, собирали для нас подарочки…

— Да положили всякую чепуху, дешёвку, чего не жалко, — пригвоздила Анна Ивановна. — Совесть перед праздником успокаивают.

Анна Ивановна в прошлом преподавала биологию в поселковой школе и слыла тёткой резкой и суровой.

— Ложуть то, что разрешено, — вздохнула тётя Дуся, как называли её все, даже ровесники. — А то если кому что подороже положуть, другие расстроятся, обидятся… Вот как с моей шкатулочкой получилося…

Даже не поворачиваясь Вера Сергеевна отлично представила, как по круглому, испещренному морщинами лицу тёти Дуси покатались слеза. Действительно, отвратительная история случилась тогда со шкатулочкой. Вот только «другие» тут были ни при чём.  Умнее надо быть, не ставить на всеобщее обозрение такую перламутровую красоту — как будто забыла про загребущие ручки Тоньки…  Тяжёлые ручищи. Уколы у неё получаются такие, что потом вся задница отваливается. Да ещё и скажет какую гадость, типа: «И чего вас, старпёров, колоть, на тот свет пора, а всё туда же – коли их, лечи! Да стой ты нормально, а то так засажу — не сядешь!»

 «Она потому такая злая, что у неё личное горе», — качала головой интеллигентная Зинаида, и три оставшиеся на её лысине завитушки сочувственно тряслись. Завивалась Зинаида регулярно, без кудряшек, подведенных стрелочкой губ, нарисованных бровей и густо  наложенных румян «в люди» — то есть в коридор — не выходила.

Медсестре Тоньке, конечно же, не позавидуешь. Мужа у неё никогда не было, дочке сразу после рождения поставили отставание. Раньше, когда Вера Сергеевна ещё выходила из комнаты, она часто видела девочку Лизочку в «красном уголке», как называлась комната для культурного времяпровождения. Комнату украшало старое пианино без педалей и нескольких клавиш, потасканный аккордеон, две книжные полки и бюст Ильича, разрисованный одним дедом-хулиганом так, что идеал прошлого стал выглядеть устрашающе — особенно по вечерам, при тусклом освещении. Один зуб у него залезал на губу, один глаз был замазан чёрным, другой таращился, а незаурядный лоб венчало неприличное слово.

Восьмилетняя Лизочка в школу не ходила, должно быть, не взяли. Она сидела обычно в развалившемся кресле под полками и резала разложенные на столике книжки. Вырезала страницы из одних, вклеивала их в другие. Замечаний девочке никто не делал — с Тонькой никто не желал связываться. Странно, что умственно отсталому ребёнку доверили ножницы, но…

Вера Сергеевна детей всегда любила, да и они к ней тянулись. Пробовала она заговорить и с Лизочкой, но та только подняла на неё бессмысленный взгляд, посмотрела пару секунд и продолжила, высунув язык, поливать клеем страницу из сборника статей того самого «вечно живого», взирающего с постамента на это кощунство единственным глазом.  

— Ты зачем это книжечку режешь? — ласково спросила её Вера Сергеевна.

— Порченые, —  прогнусавила вечно сопливая Лизочка. — Чиню.

— Как же ты их чинишь, ты же странички из них вырезаешь, книжечке больно…

— Порченые, — повторила Лизочка.

Рядом лежала старая подшивка сатирических журналов. Лизочка соскребла со стола вырезанного (как ни странно, очень ровно) зелёного крокодила и принялась густо мазать клеем его изнанку. Как поняла Вера Сергеевна, именно ему предстояло украсить «Письма к съезду». Вождей Вера Сергеевна разлюбила давно, но вот не могла она, когда так с книжками… Она раньше и почитать любила, «Граф Монте Кристо» там, или повести Белкина, и вот ещё про Хаджу Насреддина помнит… да много  проходило тогда через её руки разных книжек, которые просили подлечить сотрудники, журналов, которые несли сброшюровать. Вера Сергеевна к печатной продукции относилась с пиететом, любовно.  Вот и неприятно ей стало разговаривать с Лизочкой. Но она тут же себя одернула: ребёнок-то не виноват. Господь ума не дал, а мать ее и вовсе не воспитывает.

— Хочешь конфетку, деточка? — Вера Сергеевна, помнится, полезла тогда в карман за батончиком. Диабета у неё, слава Богу, не было, как у Дуси, а любимые батончики дочка привозила частенько.

— Хочешь конфетку, старая клюшка? — с трудом выговаривавшая слова, Лизочка, однако, уже обучилась хамству от своей матери. Снова подняла свои непонятные глаза, и конфетку из протянутой руки не взяла. Посмотрела, посмотрела, да опять принялась за дело… Вера Сергеевна даже ругаться не стала — а смысл, если ребёнок не понимает, что говорит, за матерью повторяет.

К Тонькиному хамству давно привыкли. Все у неё были «старыми кошёлками, клюшками, мешками с дерьмом»; прибавляла она и матёрку. Жаловаться — только себе дороже. Из трёх медсестёр в доме осталась она одна, и работала Тонька за сущие гроши. Уйди она с работы — и некому будет бинтовать, колоть, переворачивать. «Палате» Веры Сергеевны ещё повезло — у них не было лежачих. Благотворительных памперсов хватало не надолго, и наступал момент, когда… «Опять обосрался, старый хрен! Когда же вы сдохнете все!» — неслось из конца коридора, если кто из сердобольных соседей не успел подать лежачему утку.

…Так вот, завидев шкатулочку, невероятным везением оказавшуюся в прошлогоднем благотворительном подарке тёти Дуси, Тонька сразу же заявила: «Неблагодарные вы, бабки! Я вам уколы, а нет чтобы на Новый год подарить что-нибудь! Я бы Лизке дала — ребенка порадовать! А вам, кошёлки, для чего эта красота?»

Никто не осмелился спросить Тоньку, а для чего эта красота ничего не понимающей Лизочке. Нельзя так с Тонькой —  а то ещё сделает в следующий раз укол «от души», да пожелает скорее преставиться… «Молчание — знак согласия», - констатировала Тонька, и шкатулку экспроприировала. А тётя Дуся, вспоминая свою шкатулочку, до сих пор заливается слезами.

— Зато у тебя детки здоровые, умненькие, — утешала её Зинаида.

— Только где они — эти умненькие-то? — тут же добавляла дёгтю Анна Ивановна.

Сын у Дуси с женою развёлся, уехал на заработки. Дочка продала общую с матерью квартиру, и купила вместе с мужем дом в Болгарии. Живёт теперь в семье мужа, а отдыхать на море ездит — куда же мать забирать?

У самой Зинаиды деток не было. Зато был когда-то любимый мужчина, кумир, обожаемый Николя — известный оперный тенор, снизошедший однажды до своей самой преданной поклонницы, ставшей для него женой, служанкой, обожательницей одновременно.

— Ах, какие подарки мне дарил Николя… — вспоминала Зиночка всякий раз, получая свой благотворительный пакетик.

— Ага. Особенно после смерти тебе преподнёс… подарочек, — обрубила её Анна Ивановна.

— Ну, зачем вы так… — осуждающе трясла кудряшками Зинаида. — Он святой человек… ему некогда было о таких прозаических вещах думать!

— Сама бы напомнила, — качала головой тётя Дуся. — Ну где это видано, тридцать годков на него положила, а как помер — так за дверь пошла! Сказала бы ему заране, давай, мол, так и так, дорогой мой друг Коленька, распишемся с тобой…  не молоды уже мы с тобой, а вдруг что случится-то… Вот и случилося…

— Как я могла? — заполошно вскрикивала Зинаида. — У нас были такие чистые отношения! А если бы он решил, что я меркантильна, что я только ради его успеха, денег, квартиры? А я его обожала, обожала просто так, за его талант, и он — обожал меня!

Детки обожаемого Николя выгнали Зинаиду из дому на другой день после похорон. Они были наследниками. Она — никем.

— По закону, ты — гражданская жена. Надо было в суд пойти, там доказала бы, что вы жили вместе столько лет. Квартира — это совместно нажитое имущество! — объясняла дурёхе Анна Ивановна. — А ты  этим кровососам всё подарила!

— Ах, они просто всегда ревновали меня к отцу, вспоминали свою  мамочку! Они же уже взрослые были, не смогли меня полюбить…

— Нет, ну как с ней разговаривать? Тьфу!

Зинаида только недоуменно смотрела на Анну Ивановну, и становилось ясно, что никогда они друг друга не поймут.

С Зинаидой можно было хотя бы поговорить иногда. Раньше Вере Сергеевне всё было интересно — и про гастроли, и про артистов, а главное — про разные страны, города, озёра, моря… Вера Сергеевна часто представляла себе именно море: тёплые ласковые волны, мягкий песок, блестящие брызги…

Анна Ивановна с тётей Дусей, если не затевали свары из-за пустяков, с энтузиазмом обсуждали только огородные дела, да старые сплетни — приехали они из одного посёлка. Истории-то у всех здесь похожие. Дом у Анны Ивановны сгорел, муж умер ещё раньше, а к сыну она не пошла, хотя тот вроде звал. «Негде там у них. Да и не хочу, чтобы смотрели на меня и ждали…», - отрезала Анна Ивановна. С невесткой они не ладили, сын выпивал частенько. Впрочем, её иногда навещали.

А вот Вере Сергеевне, действительно, грех жаловаться — вот её-то уж точно любили. И никто в том, что она здесь оказалась, не виноват.  И жила она хорошо, не болела, и работала почти до восьмидесяти, и квартира у них хоть небольшая, но уютная была, и отдыхать целых три раза ездила — один раз в Анапу (на море!), два — в санаторий от профсоюза. Там, правда, даже речки не было… Могла и ещё поездить, профорг была её подругой, да не хотелось семью оставлять, а потом помогать дочери пришлось. На работе Веру Сергеевну ценили, кто лучше неё мог переплести огромный талмуд или красиво сложить чертежи? И замужем она была. Муж достался хороший, не пил, не обижал, вот только рано ушёл. Дочка, правда, со своим развелась, и квартиру пришлось разменять. Зять в коммуналку поехал, а они оказались в двадцати метрах втроём, с внученькой ещё. А потом и внучка подросла, вышла замуж, привела парня к себе. Кое-как ютились, ширмы двигали, на одной кровати с дочкой спали, ну а как уж Мишенька родился — так Вера Сергеевна сама и предложила, ну, безвыходная же была ситуация! Не хватало ещё, чтобы и от внучки муж ушёл… А дочь — и сама уж пенсионерка, спасибо, из детсадика её не гонят, уважают, она там воспитательницей. Вот скоро перед самым праздником забежит, раздавать персоналу коробки с конфетами, чтобы маму не обижали. Денег, правда, в садике платят мало, но зато конфеты к каждому празднику дарят родители. И сколько ей объяснять — ну не обижает никто тут Веру Сергеевну. Уколы ей Тонькины не нужны, а остальные – они нормальных-то людей сразу видят, Вера Сергеевна ко всем приветливо, ну и они… И ничего, как-нибудь она тут, привыкнет постепенно. Только бы родным было хорошо. Нелегко им живётся, ох, нелегко, вся душа болит за них…

Точнее, болела. Не привыкла здесь Вера Сергеевна, как обещала дочери. Так и не смогла привыкнуть. Сначала очень плохо было ей на душе, крепилась она, занятия себе находила, кроссворды гадала, телевизор, когда работал, в красном уголке смотрела. А потом…  всё остыло в ней, всё умолкло — желания, чувства, мысли стали казаться далёкими, лениво их стало даже думать. И здоровье-то вроде не хуже, чем у других, ну, слабость старческая, ну, ногам тяжело, а так-то… Похудела Сергеевна за этот год – второй её пребывания здесь, осунулась, разговаривать ей расхотелось — даже с Зинаидой. Мужчина один — довольно опрятный дед, не такой уж и старый, не затхлый-вонючий, как другие, а приличный человек, бывший диспетчер, приходил к ним порою в гости. Увлекался раньше оперой, вспоминали они что-то вместе с Зинаидой, а поглядывал-то на неё, на Веру Сергеевну. Даже песни какие-то на аккордеоне играл. Да только всё разом вдруг надоело, ни на кого смотреть не охота. Даже дочке не радовалась — слишком больно было видеть её, держать руками её руки, а потом в окошко смотреть, смотреть, пока не скроется за поворотом родная фигурка.

— Помрёт скоро наша Сергеевна, — сказала как-то тихо тётя Дуся, думая, что Вера Сергеевна спит. — Вот так будет лежать, лежать… да помрёт. Вона, и сканворды свои не гадает уже. Может, растолкать её как, или лекарство какое нужно?

— Да потому что тут или живут много лет, как грибы, или помирают на третий годок, как поймут, что это всё, ничего больше в жизни не будет, — объяснила Анна Ивановна. 

— А ты как сама собираишьси? — поинтересовалась тётя Дуся.

— Я – как гриб. Всех вас переживу.

— А зачем? — спросила Зинаида. —  Зачем? Вот я — я не хочу долго жить. Но зато сколько живу — столько останусь женщиной с большой буквы! Вот так опускаться и лицом к стенке лежать – нет… На меня Николя с неба смотрит. И он уже ждёт меня, я знаю!

— А затем, — отрезала Анна Ивановна, — что наука о том, есть ли что на твоём небе, молчит. И может, Николя твой гниёт сейчас в яме, как и другие, а я туда как-то не тороплюсь. Мне сверху по земельке ходить как-то покраше будет.

…За подарком Вера Сергеевна не пошла. Но повернуться-таки повернулась. Молча наблюдала, как разбирают свои пакеты соседки. Каждый год — почти одинаковые наборы предметов. Чашка, полотенце, шерстяные колючие носки, которые Вера Сергеевна терпеть не могла. Ночнушка или майка — это ещё ладно. А потом — кому что из добрых людей фантазия подскажет, кто-то мочалку положит, кто-то — расчёсочку.

— Ой, какая прелесть! – несмотря на прошлые зарубежные подарки Николя, Зинаида умела радоваться мелочам. — Какая косыночка… Вот помнится, мне как-то Николя привёз из Испании…

— Дуся, тебе полотенце не нужно? Мне золовка недавно такое же принесла, — предлагала обмен на расчёску Анна Ивановна.

Вере Сергеевне ничего этого было не надо. Дочка ей всё приносила — и полотенчико домашнее весёленькое, и чашечку, и салфеточку чистую на тумбочку, хотя и просила её Вера Сергеевна: не нужно... Глянешь на такую вещицу из дома, хранящую память о другой жизни, и сразу слёзы текут из глаз. Разве что просила всегда о свежей домашней наволочке.

Что касается новогодних подарков… Это вообще не по-настоящему, это — отсюда. Отсюда родом. Из скудного, тоскливого, обезличенного…  В них есть, наверное, добро, но нету настоящего тепла — ведь они от людей, которые тебя знать-то не знают.  Каждый год их привозят вместе с благотворительными памперсами. Вера Сергеевна, правда, иногда даже мечтала об этих памперсах — очень уж она ненавидела общий туалет. Пожалуй, одно сильное чувство всё-таки сохранилось у Веры Сергеевны, самое неуместное для её нынешней жизни — это брезгливость.   Мыть туалет-то, конечно, мыли, раз в два дня, но это сиденье сломанное, желтоватое от впитавшейся за долгие годы мочи, этот серый кошмарный шнурок, этот скользкий пол — вечно кто-нибудь мимо да сходит, старичье ведь…  Дочка ей покупала специальные накладки на унитаз, но и это не спасало от мерзких ощущений. Да ещё там треснуто стекло, холодно. И главное: запрещают запираться! Нет шпингалетов на дверях.

Заметив взгляд Веры Сергеевны, сердобольная Дуся тут же отозвалась:

— Сергеевна, мы для тебя просили подарок,  но там, знаешь, строго: в одни руки один пакет… Наденька сказала, если что останется — так тебе обязательно принесёт.

Вера Сергеевна чуть заметно кивнула.

— Встала бы ты, Сергеевна! Не болеешь ведь! — осуждающе покачала головой Анна Ивановна. — Чего разленилась-то так? Вон — погадай кроссворды свои, и то дело.

Тут и зашла к ним Наденька — настоящий местный ангел.

— Верочка Сергеевна, вот тут остался — маленький, правда, самый, никто и не взял, но знаете — ведь маленькое может быть и не хуже, а то и лучше, я подумала… Держите! С Наступающим вас!

Наденька поставила на тумбочку пакетик. Вера Сергеевна постаралась изобразить благодарную улыбку — Наденьку нельзя было не любить.

— Ну, посмотришь, что там, Сергеевна?

— Потом посмотрю, — разлепила губы Сергеевна.

— Дай гляну, — протянула руку Анна Ивановна.

Неожиданно для самой себя шустро Вера Сергеевна протянула руку и схватила пакетик раньше, чем Анна Ивановна.

— Нет, я сама, — твёрдо сказала она.

— Ну, вот и славненько, — обрадовалась тётя Дуся.

Анна Ивановна только бросила удивлённый недоверчивый взгляд. Зинаида занялась своей косынкой. А Вера Сергеевна переставила пакетик в уголок между подушкой и стеной. И снова легла. Почему-то подарок заинтересовал её. Она стала представлять, что там может быть такое. И одновременно пыталась развенчать все смелые мечты, чтобы не разочаровываться — Вера Сергеевна от рождения была реалистом. Наверное, там носки — как раз по весу может быть, подумал она, на носки бы там места хватило. Или, может, тоже косынка — свернута просто. На большее её фантазии не хватало, точнее, на реалистичное большее. Фантазия-то пыталась подсунуть ей не только перламутровые шкатулки, красивые заколочки для волос, блокнотик с ручкой – канцелярские товары Сергеевна обожала, хотя и не знала, что бы стала делать с этим блокнотиком, — но и какую-нибудь прелесть вроде сувенирной маленькой куколки, например, с которой можно играть. Да, вот играть ей вдруг захотелось, как маленькой. Чтобы были у неё такие игрушки, которые сейчас есть у каждой девочки. Детская мебель, посудка, всё, как настоящее. А в ее годы такого-то не было ничего.  Вот, размечталась… прямо как ожила, что-то в голове стало вертеться, вспоминается. А ведь в пакетике-то наверняка какая-нибудь бытовая чепуха. Пока соседки занялись разговором, Вера Сергеевна тайком ощупала подарок — по форме в нём было что-то квадратное, с твёрдыми углами. «Мыло», — подумала Вера Сергеевна. Ну, не шкатулка же, в самом деле.

— На ужин пошли, Сергеевна!