1.

Какое-нибудь даже самое хлипкое насекомое имеет свой природный опыт выживания. Для одних своих недругов оно слишком мелко, для других невкусно, а для самых проворных хищников, может быть, ядовито. И только пред колесами автомобиля оно даже и не успевает ощутить опасность.

Почему?

Да потому что у природы нет опыта сосуществования с автомобилями.

Но ведь и человек не может адекватно ответить на те вызовы, которые его историческому опыту неизвестны.

Так Европа, всегда отличавшаяся и демографической, и культурной экспансией, не смогла защититься от "культурной революции", вброшенной ей в саму душу во второй половине ХХ века. И теперь не только стремительно утрачивает свою духовную энергию, но и вымирает.

Так и мы, россияне, выстоявшие во всех горячих войнах, до сих пор не можем осознать своего состоявшегося поражения в войне доселе невиданной, холодной.

И вот уже Интернет полон самых квалифицированных исследований, свидетельствующих, что последним независимым государством во всей Европе осталась Белоруссия, что коренные народы Европы и России, в подавляющем большинстве своем имеющие опыт высочайшего в мире социального развития, для правящих миром финансовых феодалов являются нерентабельными именно из-за своего высокого социального развития и потому подлежат уничтожению, замене на неприхотливую, более дешевую рабсилу из Азии и Африки.

Но столь противоестественен для нашего человеческого опыта и для нашего человеческого образа этот проект, что мы даже не воспримаем его реальным и, соответственно, не испытываем пред ним мобилизующий страх.

Не потому ли и наша русская проза в картине сегодняшнего мироздания всё еще не замечает присутствия этого чудовищного проекта? До сих пор не осмыслила она в контексте этого проекта не менее трагические и не менее знаковые, чем у Григория Мелехова, судьбы полковника Буданова, капитанов Ульмана и Калаганского, прапорщика Воеводина, майора Перелевского…

Мы лишь брезгливо морщимся, когда, например, вторая по значению госпремия вручается отморозкам, намалевавшим на одном из питерских мостов фаллос, когда на музей столь же неприличного или просто дурацкого "искусства" в 2010 году пермский губернатор Олег Чиркунов предложил израсходовать 153,4 млн. рублей, а в последующие два года – еще по 20 млн рублей (это при нищенских зарплатах пермских учителей и врачей!), когда в той же Перми чиновники от образования насильно отправляют школьников на спектакли, где актеры перед ними в буквальном смысле снимают штаны и циничнейше матерятся, когда на Госпремию выдвигается актер Миронов не за роль князя Мышкина в хорошем фильме "Идиот", а за опускание Достоевского в подлом фильме "Достоевский" . Мы продолжаем воспринимать своих госчиновников лишь как людей недоразвитых в культурном и нравственном отношении, но не как весьма усердных устроителей нового коричневого порядка, равных, может быть, в своей квалификации и в своей преступной дерзости самым выдающимся гитлеровским генералам.

Как предостерегал нас полвека назад выдающийся философ Михаил Лифшиц, либерализм гораздо опаснее гитлеровского фашизма прежде всего потому, что он не столь же груб и прямолинеен, и его "ласковая" ненависть к человеку не провоцирует жертвы на сопротивление.

Я помню, как новая российская власть в качестве своего самого первого политического шага предприняла попытку ареста Союза писателей России. Писатели сразу же, ответили баррикадами. И ельцинские "национальные гвардейцы" вынуждены были отступить.

А нынешний наш воистину либеральный президент уже не силовыми методами действует, а всего лишь отнимает у Союза писателей России возможность добывать средства к существованию, а заодно и сокращает финансирование искусствоведам, специализирующимся на высоком искусстве, заодно и увеличивает инвестиции в искусствоведов, пропагандирующих питерский фаллос и прочую мерзость, называемую "современным искусством". То есть, он всего лишь усердно и последовательно создает на российском пространстве ту модифицированную культурную среду, в которой мы превращаемся в мутантов. И с базара уже несем не " Белинского и Гоголя ", и даже не " милорда глупого", а какую-нибудь заразу. И не только " собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов" уже не рожаем, а и вообще не воспроизводим потомства, не сохраняем себя даже на видовом уровне.

Это если бы в результате кровопролитных сражений или в газовых камерах численность нашего населения сокращалась на миллион человек ежегодно, тогда всем своим чиновникам и "деятелям культуры", ставшим на сторону врага, мы бы ответили адекватно.

2.

Из мифов нового времени самый казусный – о том, что в ХХI веке литература утратила свое главенствующее значение.

На самом деле, в информационный век, когда именно лидерство в производстве слов обеспечивает мировое господство, литература является самым важным стратегическим продуктом.

Иначе бы в 90-е годы добычливый Сорос столь щедро не вкладывался в российские либеральные журналы. Иначе Захару Прилепину не была бы выдана сегодня огромнейшая не только по меркам еашей общероссийской нищеты денежная премия.

Просто за двадцать лет невозможно полностью видоизменить литературный процесс и само предназначение литературы. Если, например, в первой половине прошлого века русская литература очень уж быстро превратилась в советскую, то это прежде всего потому, что в русской книге Сталиным была изменена только обложка, а человеческий образ её авторов и её героев сохранял почти полностью нравственное и духовное содержание русского "золотого века" (ну, были и попытки от "золотого века" отмежеваться, но Сталин Демьяну Бедному пригрозил, а Пушкину вернул место "солнца русской литературы" и, в результате, Леонид Леонов уже мог войти в советские хрестоматии со своим во всех высоких смыслах русским романом "Русский лес"). А постсоветская российская власть, подчиняя Россию мировой культурной революции, вынуждена приманивать и восхищать читателя таким человеческим типом, который и на шумерских глиняных табличках, и в египетских папирусах, и в еврейских свитках, и в античных пергаментах, и на русской бересте, и в литературе нового времени если как-то и отображался, то – в виде чего-то самого отвратительного.

Трудно уродством Виктора Ерофеева или Владимира Сорокина приманить самого широкого читателя.

Потому и сто тысяч долларов было недавно вручено уже не лобовому либеральному писателю Пелевину, а Прилепину, вроде бы как даже кулачонками либеральной власти грозящему, но грозящему по-итальянски (нацболы очень уж похожи на итальянские "красные бригады", вся верхушка которых состояла в масонской ложе П-2), но и показавшему в "Санкье" современного патриота все-таки нравственным уродом, но показавшему в "Патологии" русское воинство все-таки столь нерусским, что в новомученика и воина Евгения Родионова уже не поверишь.

То есть, сабельный удар сменяется на более долговременную тактику. Огромные деньги вкладываются уже не только в откровенно либеральные проекты, а и в такие, как ГЛФР, где в русскую писательскую колоду впихиваются имена, либеральной властью крапленые. Мол, мы против политических противостояний, мы объединяем все, что талантливо, а если удастся нам нового маркиза де Сада скрестить с новым графом Толстым, то получится у нас вполне современный литературный огурец.

Читатель же, однажды испробовав невозможного червивого огурца, благоразумно теряет интерес ко всем овощам.

С другой стороны, либеральными режимами в России и Европе созданы для литературы такие условия, при которых писатели, сохраняющие в человеческом образе традиционное духовное наполнение, обречены выходить на книжный рынок в виде кустарей-одиночек, да еще и одолевая информационную блокаду, а писатели, в интересах мировых финансовых феодалов человека превращающие в модифицированного урода, в свое распоряжение получают всю мощь мировой информационной индустрии.

Утверждение, что литература сегодня утратила свое значение, правдоподобным выглядит по одной единственной причине: пока мало, слишком мало Исавов, желающих сменить свой человеческий образ на козлищный за насущную чечевичную похлебку или даже за сто тысяч долларов. А те, кто не меняет, из информационного попросту поля удалены.

3.

Картину современного русского литературного ландшафта можно представить так: тысячи самодеятельных ополченцев, сермяжно вооруженных сражаются за читателей с регулярной блестяще экипированной армией. Ополченцы посылают свои живительные снаряды через самодельные рупоры. Правительственное же войско производит ядовитые залпы из самых высокотехнологичных и скорострельных медийных пушек.

А литературные критики рассуждают так: "Вот писатель N выстрелил стотысячным тиражом, а писатель R запустил только горсть экземпляров. Да еще писателя N и по телевизору показали как истинного богатыря. Значит, писатель N будет покрупнее писателя R".

Или (тут я имею в виду Владимира Бондаренко) подбадривают ополченцев наподобие футбольных болельщиков: "Поактивнее, ребятушки, поактивнее! И поставьте себе самого молодого да шустрого в командиры! И друг друга за локти приподымайте повыше, а то даже ваших стрелялок людям не видно!"

При этом с амодеятельные ополченцы и правительственная регулярная армия стоят не порознь, а единой шеренгой. И только по краям шеренги они друг с другом не смешиваются, так что правофланговых Валентина Распутина или Виктора Лихоносова можно запросто отличить от левофланговых Андрея Битова и Владимира Маканина. Внутри же шеренги самодеятельные ополченцы и властью отмобилизованные бойцы стоят вперемешку, так что друг от друга их и не отличишь, так что иного либерала публика принимает за патриота, а, например, юного и ни капельки не либерального Сергея Лукошина – за либерала.

Тем не менее, я попробую выделить из общей массы современных прозаиков отдельные литературные направления.

Безусловно, с левого (либерального) края шеренги стоит неоязычество, лишенное мистической основы язычества древнего, религиозного, замешанное уже исключительно на культе физиологии (А. Битов, В. Маканин, В. Ерофеев, В. Сорокин и т.д. Но к ним же относится и З. Прилепин, вклинившийся в ряды самодеятельных традиционалистов не только со своей великолепной медийной оснасткой, но и со штандартом нацбола).

Далее можно различить контристоризм, вылепляющий абсолютно расчеловеченного монстра из советского прошлого и этим монстром оправдывающий уже героя нашего времени – эдакого насекомого, абсолютно неответственного перед реальной историей (здесь, безусловно, самый заметный – В. Пелевин).

Рядом с контристоризмом – антихристианство, перелицовывающее христианскую составляющую русской и европейской истории на иудейскую (например, Л. Улицкая).

Далее – орнаментальные "христиане", возникшие из либерального противостояния советскому атеизму (например, А. Варламов).

Еще ближе к центру и тоже вклинившийся в ополчение патриотов - конформистский реализм (Ю. Поляков, Р. Сенчин и т.д.).

А далее в направлении к правому флангу – уже либералами не разбавленный имперский мистицизм, выстраивающий свои идеологемы в политическом противостоянии с либеральной идеологией и, видимо, именно поэтому исповедывающий культ Советской Империи (в первую очередь это А. Проханов. А на левом фланге есть, кстати, еще и антипрохановщина, возникшая в противостоянии то ли имперскому мистицизму, то ли самой популярности писателя А. Проханова. Например, В. Маканин).

Далее - выживший и даже напитавшийся токами высокой мировой литературы ХХ века русский реализм – весьма многоликий, хотя и единый в своем высоком стиле и своих высоких смыслах (это успевшие до 90-х годов прошлого столетия завоевать самую широкую читательскую аудиторию В.Распутин, В. Лихоносов, Е. Кулькин, В. Шигин, В. Личутин и менее известные М. Еськов, Н.Иванов, И. Евсеенко, П. Краснов, С. Михеенков, Б. Агеев, М.Попов, А. Сегень, А. Трапезников, В. Казаков, Д. Ермаков, Ю. Козлов, Л. Сергеев, Г. Спичак, С. Казначеев, В. Арефьев, Э.Алексеев и мн. др., а так же исторические писатели А. Беззубцев-Кондаков, Л. Анисов, Б. Споров, ).

А самыми крайними на правом фланге стоят писатели, не просто продолжающие духовно-нравственную традицию русской классики, но и отвечающие на вызовы обезбоженного либерального интернационала той высокой духовной сосредоточенностью, при которой хоть и обыденная, но тоже требующая нравственного выбора человеческая жизнь изображается в качестве мизансцены (это, конечно же, В. Ганичев, духовное значение которого мы ощущаем хотя бы по мощи направленных против него информационных атак со стороны либералов, это В. Крупин, получивший в этом году первую Патриаршью премию, это Ю. Лощиц, В. Носков, Н. Коняев, С. Щербаков, А. Козырева, В. Дворцов, В. Чугунов, С. Бережной, Н. Павлова, опять же А. Сегень, а как литературные критики – В. Ефимовская, И. Репьева, А. Шорохов, и др.).

И потому я более чем не согласен с вот этим утверждением Аллы Большаковой:

"Рубеж веков поставил точку отсчета в осмыслении современного литературного процесса и его направлений. «Эпоха идеологического вакуума», прикрывавшая модным термином «постмодернизм» разрушение ценностей предшествующих периодов, исчерпала себя. На первый план вышли литераторы, стремящиеся преодолеть разрыв, образовавшийся между СССР и Россией (как дореволюционной, так и сегодняшней), выразить в самом веществе литературы, в ее онтологических пластах феноменальность народной судьбы, осознание нацией своей русскости. Это прозаики В. Галактионова, В. Дёгтев, Б. Евсеев, Ю. Козлов, В. Личутин, Ю. Поляков, З. Прилепин и др."

Если о В. Личутине идет речь, то он действительно стремится "преодолеть разрыв", и "выразить в самом веществе литературы, в ее онтологических пластах феноменальность народной судьбы, осознание нацией своей русскости".

Если речь идет о З. Прилепине, то он являет своим творчеством "разрушение ценностей предшествующих периодов" на уровне духовном и нравственном.

Если речь идет о Ю. Полякове, то мне трудно представить в культурном контексте его последних произведений толстовского Болконского или Раскольникова Достоевского. Герои Ю. Полякова живут в новом, уже постисторическом пространстве и в новых духовно-нравственных измерениях.

Только если иметь в виду Ю.Полякова-публициста и его строго соответствующий сатирическому жанру роман "Козленок в молоке", я могу согласиться с Аллой Большаковой в том, что "в движении современной словесности как духовном, сущностном на смену антигерою, заполонившему страницы нынешних книг, приходит мысль как главный «герой нашего времени»".

Хотя, если «мысль дает бытию слово», то это не то же самое, что и воплощенная в художественном слове реальность бытия. Например, если стиль мышления "можно обозначить как стиль мышления феноменологическими сущностями" , то невозможно под стилем мышления подразумевать суть и смысл художественного мышления. Особенно сегодня, когда в литературе уже вполне четко обозначилось противостояние не между людьми как типами, скажем, русской и западной цивилизаций, не между людьми как представителями прошлого и будущего времени, а как противостояние между человеком духовным и человеком расчеловеченным, обезбоженным, явленным в виде своего голого физиологического остатка.

То есть, на мой взгляд, Алла Большакова к стремлению "преодолеть разрыв" прибавила "разрушение ценностей предшествующих периодов" и в результате этого бесхитростного математического действия получила все-таки стремление "преодолеть разрыв".

А как ей это удалось, я понять не могу.

Только если согласиться с идеологом "актуального искусства" Ольги Свибловой в том, что "искусством является все, что мы объявляем искусством" , можно и в высокую русскую литературную традицию вплести, как ленту в косу, любой контркультурный "изм".

Между тем, уже сама советская литература "преодолела разрыв" с предшествовавшим ей "золотым" ХIХ веком в лице автора "Тихого Дона", в лице автора "Русского леса", в лице фронтовой поэзии, в лице "деревенской литературы".

Даже в нравственной основе совсем уж советского образа Павки Корчагина было проявлено родство с героями русского "золотого века" (что дало возможность и Михаилу Лобанову, и даже Святейшему Патриарху Кириллу утверждать, что советская литература сохранила христианскую этику православной России).

Уж если говорить о "разрыве" не преодоленном, то он существует между русской литературной традицией и литературой либеральной, которую сегодня называют и "реальной", и "актуальной".

Но кто позволит преодолеть этот "разрыв"? Не для того ли в литературу "реальную" и "актуальную" огромнейшие деньги вбухиваются, чтобы под одними только своими рекламными щитами она литературу не обесчеловеченную, традиционную погребла уже навсегда?

Это в советское время всех тех писателей, которые по разным причинам не вписывались в коммунистическую идеологию, поставляли нашим читателям зарубежные антикоммунистические центры по радиоголосам и в ксерокопиях. В современном же монополярном мире писатель, не обслуживающий интересы мирового финансового гегемона, остается предоставленным самому себе.

4.

Так стоит ли удивляться, что даже и у такого, может быть, самого непредвзятого литературоведа и литературного критика, как Алла Большакова, можно прочесть: "Мы привыкли к тому, что поэзия всегда в авангарде литературного процесса, что именно она наиболее быстро и чутко реагирует на духовно-нравственные изменения в нашей жизни. Сегодня же главенствующие позиции занимают проза и публицистика. Можно и, конечно, нужно говорить об отдельных поэтических именах. К примеру, о Светлане Кековой, Ирине Семёновой, Всеволоде Емелине, Николае Зиновьеве, Евгении Семичеве, Геннадии Иванове, Владимире Бояринове, Владимире Берязеве, Светлане Сырневой, Сергее Соколкине, Владимире Нежданове… Но в целом стихи нынешних авторов обнаруживают усталость поэтических форм, отсутствие ярких открытий".

И это при всем том, что именно русская традиционная поэзия сегодня отвечает наиболее адекватно на все внешние вызовы, именно поэзия занимает главенствующее положение.

Правда, чтобы об этом знать, надо современных поэтов еще и найти в их далеких от книжных прилавков литературных неудобьях.

Но, слава Богу, есть и фактор возглавляемого Валерием Ганичевым Союза писателей России. Этот Союз не просто объединяет прозаиков и поэтов по професс�